Когда секунды решают всё

– Уверена? Или, может, все-таки расскажешь мне, куда влипла?

Глава 3

Расскажешь? Да она в его обществе двух слов связать не могла! Он был такой большой, такой громкий, такой подавляющий, что Изабелла перед ним терялась. А еще она понимала, что это, наверное, Фокин спас ее сыночка, и испытывала перед этим большим человеком почти что священный трепет… Ее сынок родился ма-а-аленьким совсем, недоношенным. Собственно, только поэтому ей удалось утаить от семьи свой позор.

– Ну? Имя-то у тебя есть? У меня до планерки пятнадцать минут, – Гордей Александрович поднял манжету, по-солдатски строго сверяясь с часами. И следом прямо у нее на глазах как ни в чем не бывало принялся раздеваться! Изабелла испуганно зажмурилась, закрыла лицо ладошками и в стенку вжалась, чувствуя уже ставшее привычным жжение в носу – опять подступали слезы! Ну, вот за что ей это все? На лбу у нее, что ли, написано «падшая женщина»?! Хотя теперь уж какой смысл это отрицать? Падшая она и есть… Пад-ша-я.

– Упс. Я, типа, не должен был, да? Раздеваться? – осторожно так спросил Фокин. Изабелла отчаянно затрясла головой. С одной стороны, конечно, он не должен был. С другой… Ну кто она такая, чтобы его за это ругать? – Прости. У нас тут с этим просто. Стеснительных особенно нет. И кстати, я уже переоделся. Можешь открыть глаза.

Он смеялся над ней? Да, очень похоже. Вот что значит – другая культура. Она в ужасе, а ему смешно.

– П-простите, – пролепетала Изабелла.

– Да это ты прости. Я должен был догадаться, что тебя шокирует мой стриптиз.

Изабелла опустила взгляд, отчаянно покраснев. На самом деле, чтобы ее шокировать, раздеваться даже не требовалось, можно было просто произнести это самое слово… Стриптиз. Кошмар.

– Мне нужно идти.

– Вот как? А на хрена ты тогда вообще приходила, м-м-м?

Как ему объяснить? И надо ли? Он же чужой! Какое ему до нее дело?

– Передумала сына оставлять?

Откуда он знал? Нет, не о том, что она передумала… Про сына! Она же никому не говорила!

– Я пойду…

– Если передумала, то телись быстрей, а то будет поздно. Его, знаешь ли, усыновить хотят. У нас в стране спрос на новорожденных.

В глазах у Изабеллы потемнело. Она пошатнулась, и хоть в последний момент ухватилась за стену, все равно стала медленно оседать.

– Эй! Ты чего? Ну, ты чего, дурочка?! Хочешь забрать – так забирай. Кто тебе не дает?

Фокин подхватил Изабеллу на руки, оттащил к красивому кожаному креслу, а сам устроился рядом, в ногах. И было что-то до жути неправильное в этой картине. Такое неправильное – в мужчине перед ней на коленях, что Изабелла попыталась опять вскочить.

– Да не трепыхайся ты! Что, голова кружится?

Гордей Александрович достал из кармана фонарик и зачем-то посветил ей в глаза, а потом вообще сжал пальцы на запястье. Изабелла попыталась вырваться, ведь так нельзя, нельзя, чтобы трогали, но он ее осадил:

– Стоять. Я же врач. Врачи вас могут осматривать?

Изабелла растерянно кивнула. Их взгляды с Фокиным встретились. И так он на нее смотрел, что губы Изабеллы дрогнули, а желание расплакаться стало совсем уж нестерпимым. Как давно ее не жалели!

– Та-а-ак, ну то, что слезами делу не поможешь, ты, должно быть, в курсе? – Изабелла затрясла головой. – Тогда чего ревешь?

– П-простите.

– Давай так. Ты успокаиваешься и рассказываешь мне все как есть. А я подумаю, чем тебе помочь можно.

– Ничем не помочь. Ничем. Все кончено.

– Ну, это, допустим, я буду сам решать. От тебя требуется лишь информация. У меня десять минут осталось!

Слушает он… И что? Думает, так легко ее историю рассказать чужому человеку? Мужчине!

Руки девушки мелко-мелко дрожали. Чем ближе она подступала к сынишке, которого бросила, тем невыносимее ей становилось. Будто все заслоны, которые она так старательно возводила в своем сердце, чтобы не спятить, сметало прочь. После вчерашнего, например, Изабелла насилу домой добралась, а что будет сегодня – ей даже страшно было представить.

– Для начала все-таки давай познакомимся. Я – Гордей. Хочешь, так зови, будет проще. А ты?

– Изабелла.

– Белка, значит? Не кукушка? – улыбнулся Фокин. Изабелла глазами хлопнула. Какие белки? Какие кукушки? Он ей прозвище придумал, что ли? – Ну и откуда ты, Белка, взялась в нашем зоопарке?

– Я приехала. Из Д*. На учебу.

– Студентка, значит?

– Да. Четвертый курс. Иностранные языки.

И как-то мало-помалу Гордей Александрович вытащил из Белки ее историю. Не иначе был у него дар – вести допросы. Белка сама не заметила, как выложила ему, что ее родители погибли еще семь лет назад, и что она три года перед поступлением жила в семье дядьки. И если до этого Фокин слушал ее, практически не перебивая, то тут спросил:

– Ну и как тебя отпустили одну? У вас же вроде не принято, чтобы барышни были сами себе предоставлены.

Белка смутилась, пожала плечами. Правда заключалась в том, что дядя Заур любил прихвастнуть по жизни. А поскольку самому ему хвастать особенно было нечем, он козырял успехами приемной дочери. А-ну попробуй поступи в лучший вуз страны! И толку, что в этом никакой его заслуги не было. Все в их ауле знали – Бага отправил названную дочь учиться, и не куда-нибудь, а в столицу! Да и вообще до недавних пор он не сильно рьяно следовал правилам.

– Так ты здесь, получается, парня нашла?

Изабелла распахнула глаза и опять головой тряхнула из стороны в сторону. Какого парня? Какой нашла? Да она кроме лекций и не видела ничего! Один раз за все время согласилась пойти с одногруппниками на каток, где к ней пристали какие-то нехорошие люди, и никто… вот вообще никто не помог. И она сама не могла на место поставить тех дураков. Просто не знала как. Хорошо, что все благополучно закончилось, все же они были в публичном месте. Но с тех пор Изабелла избегала подобных ситуаций. От греха подальше.

– Нет у меня никакого парня.

– Бросил, значит? – нахмурился Фокин. – Так ты поэтому ребенка оставила?

Белка опять покачала головой.

– Нет… Просто… Я не могла. Забрать. Точней, не могу…

– Ясно.

– Вы куда?

– Кое-что тебе покажу. – Гордей подхватил Белку под локоток и к двери потащил. А уже на выходе из кабинета вспомнил, что так и не дал ей халат. – Вот, накинь.

Она и понять ничего не успела, как оказалась возле того окна, за стеклом которого, будто рыбки в аквариуме, лежали детки. Вчера она гадала, где ее сын… Но молилась за всех не поэтому. Просто жалко было этих крох. И себя очень жалко. Особенно сейчас.

– Нет-нет, я не пойду.

– Ну, хоть посмотришь, от чего отказываешься.

И он ее затащил в бокс! Белка беспомощно поджала дрожащие губы.

– Вот он! Кило пятьдесят родился. Сорок сантиметров. В мою смену дело было, не помнишь?

Ноги Белки будто вросли в пол. Каждый шаг требовал неимоверных усилий, но она шла, не смотря на это, как будто что-то ее тянуло. Сердце бешено колотилось в груди. Волнение захлестывало, глаза наливались густым ядреным рассолом. Такой маленький… Такой умиротворенный во сне! Кто-то надел ему шапку со смешным длинным хвостиком, но не потрудился надеть ползунки и распашонку.

– Ему не во что одеться? – Белка в ужасе распахнула глаза. Чувство вины рвало ее сердце на части. Может, остаться? Ну, чем она рисковала? Жизнью? Так разве она сможет жить, взяв на душу такой страшный грех?

– Да тут все в одних памперсах. Возьмешь на руки?

Белка затрясла головой, в ужасе отпрянув. А потом и вовсе развернулась и побежала прочь, чуть не опрокинув попавшийся ей на пути столик из тех, что стояли у каждого инкубатора. Фокин рванул за девочкой следом.

– А ну стой!

– Отстаньте! Это преступление – удерживать человека против воли, – всхлипнула Белка, в отчаянии глядя на Гордея, который опять затолкал ее в уже знакомый кабинет.

– Я добра для тебя хочу. Ты уже сейчас места себе не находишь. А что будет через год, два? Подумала? Как ты будешь с этим жить? Ну, ведь нормальная девочка. Руки-ноги есть, универ оканчиваешь…

– Вы ничего про меня не знаете!

– Так расскажи! Сказал же – помогу.

– Мне жизни не будет, если об этом ребенке узнают. Понимаете? Мне просто не будет жизни…

– Ты не преувеличиваешь? Насколько я понял, твой дядька весьма современный человек. Может быть, не все так плохо?

– Дело не в дяде, – всхлипнула Белка.

– А в ком? В отце ребенка? Как ты вообще согласилась…

– Меня не спрашивали! – в отчаянии закричала девушка, стыдливо пряча лицо в ладонях. – Он сам…

– Тебя изнасиловали? – сощурился Фокин, чувствуя, как за грудиной разливается могильный холод. Белка задрожала, обхватила себя ладонями и затараторила:

– В тот день к моей сестре сватались. Дядя с тетей очень радовались, что породнятся с такой уважаемой, достойной семьей! А я… я как раз на каникулы приехала, ну и… Был там один человек, он высокую должность в полиции занимает, так вот… Не знаю, что с ним случилось. Он как будто с ума сошел. Накинулся и…

– Ясно, – сцепил зубы Фокин. – А ты никому не сказала.

– Конечно, нет! Это же стыд какой. А у дяди еще три дочки. Их никто замуж не возьмет, если я… К тому же этот… этот…

– Запугал тебя?

– Нет. Он, когда опомнился, кажется, даже хотел, чтобы я призналась. Ведь тогда бы меня ему отдали!

– В смысле, как это – тебя бы отдали?! Кому отдали? Насильнику?

– Ну да. Так бы всем было лучше, понимаете? Семья позора избежала бы…

– Дурдом.

– Но я не хотела становиться женой этого человека.

– Да какой же он человек?

Белка только руками развела. И опять сжалась.

– Но если станет известно, что я… родила без мужа… что я вообще с кем-то до свадьбы была… мое желание уже никого волновать не будет… Он что угодно со мной сможет сделать. И никто ему слова не скажет. А может… и пусть? Пусть делает? Зато сын будет со мной…

Тут Фокин, конечно, чуть было не вспылил. Не высказал дурочке все, что по этому поводу думает. Да только перебили его. Дверь в кабинет открылась:

– Гордей Саныч, мы сегодня собираемся на обход, или че?

– Ох ты ж, черт! Бегу! – Фокин обернулся к сидящей в кресле девушке: – Мне надо идти. Это займет минут сорок, если ничего не случится. Дождись меня, подумаем, как лучше поступить, ладно?

Белка кивнула. Хотя, ну что он мог придумать? Ее ситуация была безвыходной. И если бы тогда, в самом начале, она была в адеквате, сразу бы это поняла. Но в том-то и дело, что она была не в себе! Ее психика вообще повела себя странным образом. Будто вычеркнув из памяти те ужасные, наполненные болью, страхом и жгучим стыдом минуты. Долгое время, очень долгое… Белка убеждала себя, что это был просто кошмар. Ну, снятся же людям кошмары?!

А потом ее кошмар ожил…

Изабелла до того погрузилась в свои мысли, что чуть было не пропустила звонок. А это могло быть чревато. Дядя звонил редко, но когда это случилось, отвечать нужно было тут же, если, конечно, она не хотела нарваться на его гнев.

– Отец! Как я рада вас слышать…

– Добрый день, Изабелла. У меня важные новости.

– Вот как? – Белка поднялась с кресла и пробежалась пальцами по лицу в неясной тревоге.

– Собирай вещи, завтра у тебя самолет.

– Как завтра? Какой самолет? А как же сессия? У меня экзамены впереди. Зачет вот будет…

– Да какой зачет, вы ее послушайте?! К тебе знаешь какой человек надумал свататься, а она – зачет-зачет!

– К-как свататься?

– А вот так. Думал, уж и не пристрою тебя. А вот… Случилось. Так что собирай вещички и сдавай комнату. Данияр тебя встретит в аэропорту.

Данияр – это старший брат.

– Но как же? А моя учеба? Диплом…

– С таким мужем тебе никогда в жизни не придется работать! Зачем тебе какая-то бумажка?

– Я четыре года училась. И к тому же… Я хочу работать. Мы же это обсуждали, отец? Что плохого, если я стану учить детей? – затараторила Белка, чем дальше, тем сильней пугаясь.

– Ладно-ладно. Это не мне решать. Будешь хорошей женой, может, Дауд и позволит…

– Дауд? – голос Белки сорвался, она в ужасе уставилась перед собой.

– Муж твой будущий. Дауд Гатоев. Ты его, наверное, видела на сватовстве Мариам.

«И не только видела», – подумала Изабелла и сильнее сжала в пальцах трубку.

Глава 4

Фокин помчал на обход, а потом его так закрутило, что о сидящей в его кабинете девице он просто забыл!

Бывают такие дни, когда мир будто сходит с ума. И от тебя уже ничего не зависит, старайся – не старайся. Потеряли они мальчишку… Нет, конечно, Гордей понимал, что сделал все возможное, и не его в том вина, что кто-то там наверху решил, будто так надо. Просто порой его жизненный девиз «делай, что должен, и будь что будет» становится слишком шаткой опорой. Наверное, все дело в том, что должен он был невероятно много, а то, что будет – от него зависело далеко не всегда.

Гордей отвернулся от окна, куда уже несколько минут пялился, уставился на сидящего в углу парнишку. Молодой совсем – лет двадцать пять, не больше. Несостоявшийся отец.

– Молодой человек…

– М-м-м? – вскинулся тот. В пульсирующем свете гирлянды, украшающей информационный стенд, его глаза лихорадочно нездорово блестели.

– Идите-ка вы домой. Все закончилось, – сказал Фокин и устало растер затекшую шею.

– Как же? А вдруг я Кате понадоблюсь? – растерялся парень.

– Она до утра проспит после всего. А вы отдохните. Поплачьте. Станет легче.

– Так ведь мужчины не плачут, – заметил тот и упрямо сжал зубы, видно, чтоб подбородок не так дрожал.

– Да-да, а слезные железы им даны, чтобы их игнорировать, – невесело усмехнулся Гордей. – Идите. Вам совершенно точно незачем тут сидеть.

Парень кивнул. Поднялся со стула и слепо вперед двинулся, а у большой китайской розы, которая в этом году как-то особенно яро цвела, остановился и удивленно заметил:

– У меня сын умер. Так странно. Вроде все как всегда, а у меня умер сын…

Горло Фокина перехватил спазм.

– Я вам больше скажу. И когда мы умрем, все как всегда будет.

Просто обычный день. Может, пасмурный, а может, кристально ясный… Где-то будут выпивать, где-то – рваться бомбы, кто-то будет спасать вымирающие виды, а кто-то – собираться на очередное сафари, кто-то вместе с тобой уйдет, а кто-то придет на землю, раскручивая колесо сансары…

И ничего, ничего абсолютно с твоей смертью глобально не поменяется.

От невеселых мыслей Фокина отвлек взрыв смеха, доносящийся из ординаторской. Как лишнее доказательство тому, что жизнь каждый раз продолжается, да…

Гордей хмыкнул. Сунул руки в карманы и пошлепал на звук. Нет, сейчас ему не нужна была компания. Просто его чайник плавно перекочевал сюда. А после нескольких часов беготни пить очень хотелось.

– … а я, девочки, когда овощи тру, вспоминаю лицо свекрови. Выходит быстро и с огоньком. Ой, здрасте, Гордей Саныч… А мы тут немножко передохнуть решили.

– Да вы продолжайте, не стесняйтесь. Я только кипятку налью.

– А чай хотите? У нас тут есть, угощайтесь… Жасминовый, мятный и… Еще я пирожков напекла. Да проходите-проходите.

Ординаторская у них была не слишком большой. Чтобы пройти, Фокину надо было переступить через вытянутые ноги Ромашовой. Та стрельнула в него глазками – как будто это и не она вчера ему наговорила гадостей. Успокоилась, что ли? Впрочем, ему какое дело? Завязывать с этим надо… Почему-то после разговора с тем парнем стало особенно тошно от того, что он свою жизнь по пустякам разменивает. А та бежит, бежит… Тут Ленка, конечно, права.

– А мне эта готовка осточертела! Мозги пухнут, что на ужин состряпать. Все уже надоело. У своего спрошу: «Чего тебе, Миш, хочется?», а тот только плечами пожимает. Вот вы чем, Елена Степановна, мужа кормите?

– Да что сама ем, то и ему даю, – лениво заметила Ромашова. Фокин усмехнулся и скосил на любовницу взгляд. И смех, и грех, блин. Неудивительно, что барышни его покатились со смеху. Но это, конечно, со стороны. А окажись Гордей на месте Ленкиного мужа, было бы ему не до шуток. Ну что хорошего в том, когда жена отзывается о тебе с таким пренебрежением? А это ведь повсеместно так… Может, он потому и не спешил заводить серьезные отношения?

– Я вообще не знаю, откуда у вас силы на готовку после работы. Мой максимум – пельмени, – вставила свои пять копеек Анечка.

– Работа у нас тяжелая. Это да. Завидую удалёнщикам.

– Ага, – усмехнулась Ленка. – Я бы тоже хотела настолько удаленную работу, чтобы в глаза ее больше не видеть.

– А что ж ты тогда тут сидишь? – сощурился Фокин, и все веселье куда только подевалось? Анечка уткнулась в журнал. Ромашова шлепнула губами, но, видно, не нашла что сказать.

Гордей, как ни в чем не бывало, схватил предложенный пирожок (м-м-м, с капустой!), откусил сразу добрую половину и пошел прочь. Нервы позвякивали от злости в такт шагам. Нет, он тоже порой уставал. И его далеко не все устраивало. Но эти все разговоры его бесили. Нельзя было в медицине работать с таким подходом. Особенно когда работать приходилось с детьми.

Как и всегда в моменты душевного раздрая, ноги как будто сами его принесли в интенсивку. Перед тем как войти, он запихнул остатки пирожка в рот и обработал руки. Деловито прошелся между инкубаторов. Кивнул медсестре, которая как раз возилась с отказником, сделал еще шаг и тут, наконец, о девчонке вспомнил! Не скрывая досады, стукнул себя по лбу, крутанулся на пятках и помчал прочь.

Конечно, он уже и не думал ее застать. Поэтому даже не удивился темени в кабинете. Бахнул ладонью по выключателю и пораженно замер…

– Ты все это время тут сидела?

– Вы же сказали…

– Ну да. Ч-ч-черт.

Фокин даже смутился. Пригладил пятерней волосы. Снова на девчонку покосился.

– Ты что, плакала, что ли?

– Н-нет… То есть…

Белка глубоко вздохнула. И шумно с надрывом выдохнула. Та-а-ак. Ну и что у нее случилось? Кажется, когда Гордей ее оставлял, она повеселей была. А теперь, вон, аж трясется.

– Я, наверное, пойду…

– Опять ты за свое? Пойду-пойду. Мы ж еще ничего не решили. Ты прости. Работа закрутила. Проголодалась?

– Нет.

– Ну да, конечно, кто тебя учил врать?

Девчонка стыдливо отвела глаза. А потом, будто собравшись из последних сил, поинтересовалась: