Обитель лжи и секретов

За последние годы мы с Тимофеем привыкли защищать жизни друг друга и свое имущество, для нас принять участие в драке с помощью оружия или магии – это не что-то из ряда вон выходящее. Сейчас в больнице нашим жизням ничего не угрожало, и нам приходилось учиться мастерству драк иного рода – битвам с собой и своими чувствами, когда приходится думать одно, а говорить совершенно другое, чтобы сохранить хорошие отношения с самыми разными людьми. И пусть мы быстро усвоили главное правило БСМП № 2 «жизнь и здоровье пациента превыше всего, его нужно уважать и стараться не действовать ему на нервы», ни меня, ни Тимофея это не устраивает. Лишь шутливые разговоры и борьба остротами помогают хоть немного разрядиться.

Вот, наконец, и она – дверь в злополучную палату № 4. Чтобы не терять время совсем уж зря, я решила заодно посмотреть, как там тот парень, Денис. Мысль о том, что я проверю его, а не только буду рассыпаться в извинениях перед капризным аспидом, меня успокаивала.

Тимофей открыл дверь и вошел первым.

– Что за?.. – послышался его удивленный и возмущенный голос.

Я тоже вбежала в палату. Сначала не поверила своим глазам, но, судя по пораженному виду друга, мне не показалось.

Кровать Дениса была пуста. По его аккуратной белой постели шли длинные ровные разрезы, по всей палате летали перья и пух из подушки и одеяла. Частично белоснежное белье переходило в алое или грязно-коричневое – наверное, некоторые раны Дениса еще кровоточили.

Я была слишком удивлена, но в какой-то момент в голову пришел вполне логичный вопрос: почему больница не сотрясается от гневных выкриков Змеева? Ведь именно из-за него мы с Тимофеем пришли сюда.

Я медленно повернулась в сторону, где находится кровать старого аспида. Она стоит под таким углом, что из дверей незаметна. Рептилия есть рептилия – любит укромные места, где ее не видно. На первый взгляд показалось, что Змеев спит. Он распластался по своей кровати, лежа на спине, рука с больными кривыми когтями свесилась к полу. Но грудь аспида не вздымалась в глубоком дыхании, а глаза были распахнуты.

Я кинулась к Змееву. Как бы я к нему ни относилась, как бы он ни раздражал всю больницу своими выходками, он пациент БСМП № 2, а значит, наша больница вообще и я как лечащий врач в частности несем ответственность за его жизнь и здоровье.

Мои пальцы коснулись вен на горле аспида, но ничего не почувствовали. Пульса не было. Я вытащила из кармана смартфон и дрожащими похолодевшими пальцами включила часы. Затем покрепче схватила телефон. Мое сердце бешеными ударами колотилось в груди, кровь стучала в ушах, в горле пересохло.

Один мой пациент пропал. Если второй умер… Даже Герман этого не потерпит. Он вышвырнет меня. Я лишусь дома, работы, лучшего друга и средств к существованию. Я не могла этого допустить.

Я провела рукой над телом Змеева, взяла энергию из часов, чтобы понять, как давно остановилось сердце. Магия времени очень сложна и похожа на камеру наблюдения, можно услышать или почувствовать, что происходило несколькими минутами раньше.

Минута назад. Сердце Змеева не бьется.

Три минуты назад. То же самое.

Пять минут…

Нельзя привести в чувство человека, если его сердце остановилось больше пяти минут назад. Мне показалось, что пол под ногами пошатнулся. Я схватилась за спинку кровати, чтобы не упасть.

Наши с Тимофеем глупые шутки и вскользь брошенное ироничное замечание Германа оказались правдивыми – Змеев был мертв.

II. Ритуал

Любая история похожа на цепочку – ничто не происходит просто так. У всего есть предпосылки, которые, подобно звеньям цепи, следуют друг за другом, переплетаясь между собой, пока наконец не произойдет что-нибудь значимое. Это касается всего, начиная обычным завтраком и заканчивая развязкой войны. Просто порой мы не замечаем крохотных, хорошо скрытых предпосылок. Или не хотим замечать.

Какие же звенья привели меня к тому, что теперь я стояла между двумя больничными кроватями, на одной из которых лежал мертвый аспид, а на другой должен был находиться раненый парень без документов? Быть может, решающим стал эпизод, когда я зашила этому Денису раны? Или когда я только-только устраивалась в БСМП № 2?

А может, еще более ранние события? Скажем, те, которые происходили очень далеко отсюда, в тот момент, когда мне едва исполнилось шестнадцать…

Три года назад

Солнечные лучи приятно ласкали голову, спина упиралась в теплый рельефный ствол дерева. Сидя на достаточно толстой, чтобы выдержать мой небольшой вес, ветке, я болтала ногами и совершенно не торопилась спускаться.

Многие знакомые мне дети и подростки завидовали людям из человеческого города, расположенного по меньшей мере в сотне километров от поселения. На мой же взгляд, жизнь без телефона, на который могла бы позвонить, разыскивая меня, мама, и с ароматным, всегда необычным и полным чудесных растений и животных лесом вместо вонючих и грязных городских улиц не так уж и плоха.

Я родилась и провела всю жизнь в колдовском поселении, особой, удаленной от человеческой цивилизации деревне, где живут только ведьмы. В давние времена, как только у человечества начали появляться хоть какие-то намеки на прогресс и окончание Средневековья, колдуны стали уходить от людей и создавать такие места. Они суеверно боялись любых изобретений, словно считая их какой-то особой, неподвластной им магией, которая убьет их при любой удобной возможности, стоит неосторожному колдуну или ведьме с ней связаться.

С создания первых поселений минула не одна сотня лет, и колдуны, конечно, стали чуть менее консервативны. Но это не отменяет того факта, что с простыми смертными мы контактировали только при крайней необходимости, а самой современной техникой в домах жителей нашей деревни был черно-белый телевизор.

Впрочем, все жители поселения были скорее людьми, чем какими-то иными существами. Мы питались обычной едой, носили несовременную и чересчур закрытую, но обычную одежду, дышали воздухом, общались с помощью речи, влюблялись и заводили друзей. Взрослые колдуны старались найти себе работу по душе, насколько возможно это было в затерянной в лесах Урала деревне, а дети… Ну, мы были самыми обычными детьми, которые учились, отлынивали от уроков и при первой же возможности старались убежать подальше от родительского контроля.

Именно подростковое желание бунтовать привело меня в тот день в самую чащу леса и заставило взобраться так высоко на дерево, как только было возможно, – а лазить по деревьям я умела.

«Василиса, это даже не обсуждается!» – все еще звенел в голове мамин голос, пока я задумчиво вырезала ножом абстрактный узор на палочке, отломленной от все той же занятой мною ветки.

Словно аккомпанируя моим мыслям, где-то высоко над головой переговаривались клесты. Эти похожие на попугаев из учебников биологии птички с красивыми голосами могут казаться очень милыми, но ровно до тех пор, пока одна из них не скинет тебе шишку прямо на голову. Хорошо, что в тот день они не стали ничем в меня кидаться – настроение у меня было не очень, и я точно поджарила бы парочку птиц прямо в воздухе, если бы они обратили на себя мое внимание.

«Ты что, убеждаешь ее? Оправдываешься? Пусть будет благодарна, что ее вообще предупредили заранее! Такие привилегии даются только примерным девушкам из образцовых семей. Она этого не заслуживает». Этот резкий дребезжащий голос принадлежал старейшине деревни. Я резко вонзила нож в палку, пытаясь прогнать из головы образ старого колдуна с копной белых волос и почти безумным взглядом. Многие дети – и я, когда была маленькой, в том числе – его боялись. И было за что. Старейшина – это не только самый старый колдун, но и самый сильный. Да и властью он обладает немалой. Например, он может заставить выбранных им самим парня и девушку пожениться, и никто не смеет ему возразить.

Лезвие резко прошло сквозь дерево и задело мою ладонь. Я зашипела от боли и выпустила палочку из рук. Та пролетела несколько десятков метров и исчезла в кустах. Жаль. В густых зарослях ее не найти, а узор у меня получался очень даже красивый.

На ладони появился тонкий порез, из которого крупными каплями начала сочиться темно-алая кровь. Я глубоко вздохнула, понимая, что теперь придется слезть и обработать царапину. Говорят, ведьмам человеческие заболевания не угрожают, и, по идее, какого-нибудь столбняка или заражения крови я бояться не должна была, но проверять не хотелось.

Есть поговорка «до свадьбы заживет». Интересно, как долго они от меня все скрывали? Можно ли будет так же сказать об этом порезе?

Дорога домой не заняла у меня много времени, я знала каждый уголок в родном лесу, который был для меня почти таким же домом, как деревянная избушка на самой окраине поселения. Легко и неслышно я скользила по траве и земле и сама не заметила, как приблизилась к деревне. Вынырнула я из своих мыслей, только когда начала слышать привычный шум: кто-то ремонтировал одну из немногих местных машин, несколько ведьм громко переговаривались, где-то вдали раздавались голоса животных, которых разводили колдуны ради пропитания и торговли и в качестве источника магии.

Я уже собиралась открыть деревянную калитку, некогда выкрашенную белой краской, и зайти на маленький участок, но увидела во дворе лежащую у самого крыльца мохнатую черно-рыжую собаку. Я знала ее, а точнее – его. Огромный агрессивный зверь принадлежал колдуну-старейшине, и он еще одна причина, по которой многие его опасались и уважали. Этот пес пугал своим видом и поведением даже самых больших любителей собак, а мне они никогда не нравились.

Чтобы не пересекаться с псом, я решила обойти дом и залезть в свою комнату через окно.

В общем-то, по той же причине тем же путем я сбежала в лес несколько часов назад, но не думала, что старейшина задержится у нас так надолго. Он ведь просто должен был сообщить моим родителям о…

– Он хороший мальчик, из замечательной семьи. И всего на два года старше тебя, – пытался оптимистично настроить меня отец.

В отличие от более строгой мамы, он всегда мог найти ко мне подход и оставался на моей стороне. Он сжал руки в кулаки, когда услышал старейшину – тоже был не в восторге от идеи главного колдуна. Вот только что он мог сделать? Только попытаться заверить меня, что все не так плохо.

– Понимаю, что тебя это удивит, папа, но я умею считать, – бросила я дрожащим от ярости голосом.

В тот момент мне хотелось разрушить всю мебель в комнате, хотелось плеваться ядом, хотелось схватить с обеденного стола нож и перерезать старейшине горло. Но я старалась вести себя как взрослая и говорить спокойно.

– Этому Тимофею восемнадцать. Это, мать его, незаконно, в конце концов!

– Мы живем по своим законам, дитя, и не тебе их менять, – степенно, но сурово ответил мне старейшина.

Я обернулась к нему.

– Обалденные законы! – уже не сдерживаясь, перешла я на крик. – Подростка, не спрашивая его мнения, хотят выдать замуж за какого-то незнакомца! Мы что, в Средневековье?

В моей речи не было мата, но она все равно звучала довольно грубо. В любой другой момент я бы не позволила себе так разговаривать с родителями, но тогда просто кипела от возмущения.

– Следи за языком, Василиса, – произнесла в ответ на мои слова мама.

Ее лицо было абсолютно бесстрастно. Ни согласия со мной, ни хотя бы сочувствующего кивка.

Я тихо пролезла через дыру в заборе на заднем дворе. Забор был невысокий, можно было и перепрыгнуть, но мне и без того предстояло забраться на второй этаж, так что я решила приберечь силы.

Двор встретил меня обычным беспорядком. Ноги легко касались пожелтевшей под влиянием магии травы, и я легко маневрировала между огромными корзинами, запчастями для машины и прочим полезным и не очень мусором.

Сердце болезненно сжалось и упало куда-то вниз, когда я остановилась под окнами своей комнаты. Мне все еще очень не хотелось сюда возвращаться. Нос щипало от обиды, царапина на руке неприятно саднила, напоминая о себе.

Возможно, это был последний день, когда я смогла ради развлечения залезть на дерево. В конце концов, играть в дикую кошку может девчонка-подросток, но никак не замужняя женщина. По крайней мере, в нашей жуткой деревне считали именно так.

Старейшина хотел выдать меня замуж за незнакомого мне парня. Для поселения, живущего согласно старым обычаям и традициям, это норма, а сейчас еще, в конце июня, приближался праздник Ивана Купалы. Считается, что, если в этот день в деревне женится хотя бы одна пара, все местные колдуны станут сильнее. Тот год, очевидно, выдался небогатым на влюбленных, и старый колдун решил устроить свадьбу самостоятельно.

Впервые он появился, чтобы сообщить мне неприятный приговор, но, конечно, никто не сказал мне ничего внятного. Взрослые начали твердить, как мне повезло, что я выхожу замуж именно за Тимофея. Ведь он «такой хороший мальчик, такой добрый и послушный»! Честно говоря, я уже начинала его ненавидеть.

«Почему я?» – повторял настойчивый голос у меня в голове. В поселении было полно молоденьких ведьмочек, мечтающих выйти замуж, и старейшина это знал. Многие из них были под стать этому Тимофею – тихие, неприметные и послушные. Меня же многие не любили из-за моей холодности и наглости, и старейшина в том числе. Так с чего вдруг такое благословение?

Опираясь ногами на незаметные, но хорошо знакомые выступы и хватаясь ладонями за бревенчатую стену дома, я постепенно карабкалась все выше по стене. Но на вопросе о внезапном благословении старейшины замерла. Не люблю полагаться на интуицию, но сейчас неприятный голосок в голове шептал: что-то не так.

Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Можно забыть об этом, если вы гонитесь за сыром, но, если вас чуть ли не насильно заставляют за ним лезть, не вспомнить великую поговорку – верх глупости. И раз у меня не было возможности отказаться от сыра, то стоило хотя бы узнать, как устроена мышеловка. Если отбросить метафоры, мне стоило мысленно отругать себя за то, что я убежала, не догадавшись послушать разговор родителей и старейшины. Благо гостиная, где они сидели, находилась через комнату от моей спальни.

Пока я меняла свое направление, во рту пересохло, а руки начали дрожать от неприятного предчувствия. Пару раз я поскользнулась на бревенчатой опоре, и нога повисала в воздухе. Внутри все будто переворачивалось, мне совсем не хотелось упасть с высоты второго этажа и что-нибудь сломать, однако страх падения был хоть и острым, но приятным и знакомым. Он дарил адреналин, который распространялся по телу теплыми волнами, заставлявшими двигаться дальше, и сильно отличался от страха по поводу замысла старейшины – липкого, мерзкого, подозрительного чувства, вызванного лишь моей недоверчивостью и интуицией.

Шаг вверх правой ногой, затем левой. Шаги влево – один, два, три.

На девятом я замерла, услышав голоса. Я старалась дышать как можно тише, чтобы никто не заметил моего присутствия, но это не требовалось – за время моего отсутствия в доме явно произошла ссора. Со своего места я не могла заглянуть в окно, и приходилось смотреть только на деревянную раму и белые, расшитые узорами занавески, колыхающиеся на легком ветерке. Зато я отчетливо слышала громкие голоса: мамино сопрано, папин бас и дребезжащую, но относительно спокойную речь старейшины. Шуршание листвы и деревенский шум мешали разбирать слова, но я прикрыла глаза, прижалась щекой и ладонями к шершавой стене и попыталась прислушаться.

– Изначально об этом речь не шла! – бросила мама.

– Да как ты смеешь?! – воскликнул отец. – Я ее и пальцем тронуть не позволю!

Все мои силы ушли на то, чтобы не свалиться со стены. Они явно говорили обо мне! Но что же произошло, если родителям хватило смелости поспорить с самим старейшиной? Папа повысил голос на сильнейшего колдуна, способного размазать его по стене, как кусок масла! Что же такого сказал старейшина?

Не успев опомниться от удивления, я услышала шум. Показалось, что сначала пошатнулось что-то из мебели и загремела посуда. Потом мама вскрикнула. Дальше последовали шорох и громкий удар. Так мог бы удариться человек, которого со всей силы ударили об стену. Меня пробрал ужас. Руки задрожали, а ноги словно стали ватными. Да что там творится?! И как это связано со мной?

– Как ты смеешь кидаться на меня с магией, щенок?

В спокойном голосе старейшины почудилась тень угрозы. Я прижалась к стене, будто он сказал это мне. В голове просто не укладывалось то, что я слышала. Этот шум чуть раньше… Отец бросился на него, желая ранить?

– Нет, не помогай ему, пусть встанет сам.

Я нервно сглотнула, хотя секундой раньше мне казалось, что во рту совсем сухо. Удар об стену – это старейшина в свою очередь ответил на нападение? Бедный папа! Сжав руки в кулаки, я с трудом удержалась от того, чтобы не прыгнуть в окно к родителям и не попытаться защитить их.

Негромкий стон, тихий топот ног и шуршание одежды дали понять, что отец тяжело поднялся на ноги. Сердце болезненно сжалось – должно быть, он сильно ударился.

– Я понимаю, Василиса – ваша единственная дочь, – все так же строго тем временем продолжал старейшина. – Но участие в ритуале – большая честь и для нее, и для всей вашей семьи. Вы знаете, что за последние годы наша земля обеднела на урожай и животных, на которых можно охотиться. Пока мы держимся, продавая то, что интересно людям и другим поселениям, но что будет через год или два? Об этом вы не думали? Вы знаете также, откуда мы черпаем наши силы и благодаря кому поселение прежде процветало. Божества. Они голодны, потому что давно не получали подношений. Из-за этого мы страдаем. А я стараюсь ради поселения! И ради вас, эгоисты! Да вас благодарить будут!

С каждым словом речь старейшины становилась все более возбужденной. Неужели он действительно верил в этих богов? Мне всегда казалось, что он слишком умен для таких глупостей.

А голод… Нет, я слышала перешептывания взрослых, но после очередного праздника или просто сытного обеда казалось, что это ерунда, а не проблема. Похоже, все было куда серьезнее… Но при чем тут я?

Будто услышав мой вопрос, старейшина заговорил дальше. И говорил он такие вещи, что у меня кровь начала стыть в жилах. Раньше я слышала это выражение, но именно тогда поняла, что оно значит.

– Близится праздник наиболее важных для нас богов, Купалы и Костромы. Это огонь и вода, солнце и земля, тепло и плодородие. Если мы принесем в жертву божественным брату и сестре жениха и невесту, они десятилетиями будут покровительствовать поселению.

Наверное, старейшина еще что-то говорил, но я уже не слышала. Воздуха стало не хватать, а в ушах зазвенело, когда я с ужасом осознала, что имеет в виду старейшина. Мышеловка оказалась намного страшнее, чем я могла предположить, я с трудом верила своим ушам.

Он хотел совершить то, что в поселении не делали уже несколько десятков лет, – устроить ритуал жертвоприношения. Убить двух человек. Моего недожениха Тимофея и… меня.

Я уже не замечала ни царапину на ладони, ни собаку колдуна, видимо, почувствовавшую мой запах и потому пришедшую на задний двор. Наверное, я даже не заметила бы, что сорвалась со стены, если бы такое произошло. Слова старейшины звенели в голове страшным приговором: «Мы принесем в жертву божественным брату и сестре жениха и невесту… Мы принесем в жертву… Мы…»

Не знаю, сколько я стояла вот так, балансируя на носках на бревенчатом выступе, вцепившись ладонями в деревянные лепнины, которыми был украшен наш дом между вторым этажом и чердаком, и наверняка в максимально нелепой позе. Очнулась я, когда почувствовала, что по щекам бегут теплые дорожки. Слезы. Я плакала. «Я плачу? – мысленно одернула я себя. – Я? Серьезно? Взрослый человек и ведьма к тому же? Да ладно, я не такая тупая, чтобы не понимать, что меня это не спасет!»

Слезы – нет. Но это не значило, что я вообще не могла спастись. Я должна была, обязательно. И тот мальчик, возможно, тоже, хотя его судьба меня не сильно волновала. Но кто мог меня спасти? Ну прежде всего – родители. Какой нормальный родитель не защитит своего ребенка от ритуала безумного старикашки? И плевать на голод! Наверняка есть тысяча других способов вернуть нам урожай!

Конечно, начав подбрасывать такие мысли, мое подсознание просто решило защитить меня от суровой реальности и безумия, иначе я бы так не думала, учитывая, как легко старейшина отбил магию отца. Возможно, будь я немного наивнее, я бы даже дала ему отличную возможность убить себя. Но в тот момент я решила остаться и продолжить подслушивать разговор. Мне хотелось убедиться, что отец меня защитит, несмотря ни на что.

Именно это мое решение спасло мне жизнь несколько дней спустя, хотя тогда я не знала, что так будет.

– Мы не позволим убить Василису, – твердо сказал отец, видимо, намереваясь завершить разговор. – Это безумие. Да и ни один родитель на нашем месте не позволил бы, если только он не сумасшедший фанатик.

– Осторожнее со словами, – отозвался самый сильный колдун. – Купала и Кострома могут разгневаться. Не позволите дочери проявить уважение к собственному поселению и божествам, которые его охраняют, – будет хуже. Надеюсь, сегодня вы в этом убедились.

– Значит, выбора у нас нет? – спросил папа.

Но в его голосе не слышалось горя. Его тон скорее был задумчивым. Мое сердце бешено заколотилось. Отец говорил так, когда что-то придумывал. Наверняка сейчас он составлял план моего спасения, просто отказавшись от первого, где хотел переубедить старейшину своим гневом.

Все мои надежды рухнули, когда старейшина, видимо, догадался, что на уме у отца. В следующую минуту он произнес:

– Даже не думайте покидать поселение или помогать Василисе сбежать. Даже не пытайтесь избежать ритуала. Иначе по следам беглецов пойдут лучшие ищейки поселения во главе с моим псом. И если во время жертвоприношения ваша дочь будет убита безболезненно, то полудикие собаки церемониться не будут.

И снова, уже в третий раз за день, мне показалось, что у меня выбили почву из-под ног. Колдуны нашего поселения обожали охоту и разводили самых лучших собак. Они могли найти любое животное в два счета, что уж говорить о человеке, не способном ориентироваться в лесу и скрывать свой запах. План побега точно отпадал.

* * *

Это воспоминание для меня не самое страшное, и все-таки я вздрогнула от одного слова «ритуал», пронесшегося в мыслях.

С того момента прошло три года, даже три с половиной. Девочка-подросток Василиса, лазившая по деревьям и узнавшая слишком страшную правду, подслушивая разговор на стене дома, давно умерла. Не знаю точно, тогда или чуть позже, но она уступила место более сильной и опасной ведьме, которая смогла выжить в тех условиях, в которые ее загнала жизнь, и дожить до того момента, когда она устроилась на работу в больницу Германа.

И вот теперь я могла лишиться работы и снова получить от жизни один из тех тяжелых ударов, которыми она щедро награждала меня с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать. Но я не позволю этому случиться.

– Не позволю! – тихо повторила я.

С того момента, как узнала, что Змеев мертв, я не сдвинулась с места, только опустилась на пол возле его кровати. На меня давило чувство вины. Вопрос, который раньше мучил меня по ночам (был бы тот или другой человек жив, если бы старейшине удалось убить меня ради ритуала?), вернулся со смертью очередного связанного со мной человека.

– Лисс, – окликнул меня чей-то голос.

Задумавшись, я не сразу поняла, что это Тимофей. Широкая ладонь мягко легла мне на плечо и подняла меня. Мучительный вопрос в голове никуда не исчез, но поблек. Я молча подняла глаза на парня.

– Лисс, как ты себя чувствуешь? Главное – не волнуйся. Я привел Екатерину Алексеевну, она все проверила. Ты, наверное, не расслышала, но твоей вины в произошедшем нет. Можешь перестать смотреть на Змеева такими затравленными глазами. Он умер от инфаркта.

III. Волколак

– От инфаркта? – медленно переспросила я, хмурясь.

Кажется, я действительно на какой-то момент выпала из реальности, раз не заметила ни то, как Тимофей позвал Екатерину, ни то, как она провела осмотр. Я знала, что мне будет плохо, если умрет кто-то, кого я должна была защищать (своих пациентов я тоже отношу к таким людям), но не думала, что настолько.

– Именно, – недовольно отозвалась Екатерина, глядя на меня с явным неодобрением.

Что ж, ее можно понять. Какой нормальный врач так расклеивается при виде трупа?

– А ты чего вся никакая, Серова? Что, мертвых никогда не видела? – почти озвучила мои мысли женщина.

– Конечно, видела, Екатерина Алексеевна. Просто у вас такой очаровательный характер, что я побоялась присоединиться к Змееву после того, как вы увидите, что с ним случилось, – постаралась как можно бодрее отшутиться я.

Не хотелось, чтобы она или кто-то другой считал меня слабой или, что еще хуже, чтобы она догадалась о настоящей причине моего оцепенения.