Хризолит и Бирюза

— Адриан Валески, — прозвучало строго и выверено, как выстрел из ружья.

Парень, что только что сел, вновь нехотя поднялся. Я узнала его сразу — тот самый с вихрастой каштановой копной и дерзким взглядом, которого директор мягко отчитывал в коридоре. Теперь, однако, во взгляде его была не дерзость, а смесь вины и попытки сохранить достоинство. Он смотрел на Циммермаха из-под длинных тёмных ресниц, чуть нахмурившись. Серые глаза были выразительны и живы — из тех, что смеются даже тогда, когда губы сжаты в упрямую линию.

На нём висела явно чужая школьная форма: пиджак был велик, рукава почти скрывали пальцы, галстук болтался набекрень, а брюки оказались короткими, будто он рос быстрее, чем за ним поспевали портные. Он стоял прямо, но весь его вид кричал о внутренней свободе — или, как минимум, о пренебрежении к мелочным условностям.

— Что я тебе говорил насчёт галстука? — уже менее строго, но с оттенком руководящей заботы произнёс директор.

Адриан, с демонстративной сосредоточенностью, попытался выровнять незадачливый узел. Выглядело это настолько трогательно и забавно, что я не удержалась — тихо хихикнула.

Он тут же метнул в мою сторону внимательный, даже удивлённый взгляд. Наши глаза встретились — и я, как школьница, пряталась за дверью, будто этим можно было отменить мгновение. Впрочем, парень не стал заострять внимание — директор уже заговорил о предстоящих олимпиадах, контрольных работах и всевозможных мероприятиях. Валески сделал лицо такого несчастного юноши, что я едва сдержала улыбку. В его позе, в выражении лица, в каждом движении чувствовалось врождённое чувство юмора, почти артистическое. Мне невольно представилось: этот мальчишка наверняка бегает по крышам, играет на гитаре где-нибудь под луной и спорит с преподавателями ради развлечения.

Когда Циммермах завершил разговор, ученики вновь встали и вежливо попрощались. Директор обернулся ко мне, взгляд его вопрошал, каков мой вердикт.

Я пожала плечами, улыбнувшись:

— Посмотрим других, мистер Циммермах, — и поправила ремешок сумки, словно кивком приговаривая: «Валески меня заинтриговал, но давайте сравним».

Следующий класс находился на этом же этаже, в западном крыле школы. Уже с порога в воздухе ощущалось нечто иное — словно здесь бродила тень великих мыслителей, оставивших после себя дух размышлений, споров и открытий. Стены были увешаны старинными картами и тщательно выведенными диаграммами, а на полу сохранились следы мела — будто совсем недавно кто-то увлечённо доказывал свою гипотезу.

— В этом классе учится Агнесс Гарибальди, — сообщил мистер Циммермах, останавливаясь у дверного косяка. — Девушка с феноменальной памятью и редким даром живописца. Её учителя говорят, что она пишет не просто картины — она запечатлевает внутренние миры.

Я насторожилась. Творческие натуры всегда казались мне существами особого порядка — будто более тонко чувствующими, будто их кожа тоньше, а нервы ближе к поверхности. В них была своя откровенность, и, как мне всегда казалось, они с лёгкостью передавали свои чувства, позволяя обывателю заглянуть в их душу, как в раскрытую книгу.

Но Агнесс была другой.

Она сидела у окна, не замечая нас, с высоко поднятой головой, и будто отгородившись стеклянной стеной от всего, что не касалось её мыслей. В её лице не было ни теплоты, ни любопытства — только нечто монументальное, холодное, как мрамор античной статуи. Ни один мускул не дрогнул на лице, даже когда учительница окликнула её по имени.

Этот внутренний диссонанс — между её талантом и такой отстранённостью — зацепил меня. Она была словно картина, которую невозможно расшифровать сразу: тёмная, лаконичная, вызывающая тысячи догадок.

Следующего ученика мы отправились искать на самый верх — в крытую теплицу, устроенную на крыше здания. Воздух становился свежее с каждым пролётом, и, наконец, за стеклянной дверью, расцвела небольшая оранжерея.

— Генри Фогель, — сказал Циммермах, останавливаясь перед входом. — Неординарный юноша. Я позволил ему построить здесь свою лабораторию. С условием — что она будет закрыта от посторонних глаз, где бы он сам ни находился.

Мы не вошли, а остались наблюдать из-за стекла.

Перед нами, в золотистом утреннем свете, склонившись над ящиками с землёй, трудился смуглый юноша со светлыми, почти выгоревшими волосами. Его движения были неспешны, сосредоточенны, будто он разговаривал с каждым ростком без слов. Тонкие пальцы бережно поправляли листья, протирали стебли, рассыпали удобрение — он был не просто садовником, он был хранителем этой хрупкой, живой вселенной.

— Он приходит сюда ещё до начала занятий, — тихо пояснил директор, — ухаживает за садом, ставит опыты. Генри один из тех, кто никогда не теряет интереса к тому, что любит. Его кожа уже стала бронзовой от солнца, а волосы — светлее от ветра и света.

Мне показалось, что юноша всё замечает, просто делает вид, что нас здесь нет. Он был похож на молчаливого лесного духа — такого, которого нельзя потревожить, иначе исчезнет.

Все трое были настолько разными, столь удивительно яркими, что я с трудом сдерживала захлёстывающее восхищение. В моей голове уже строились замки из расчётов: как бы мне найти столько средств, чтобы поддержать каждого из них? Отдать на обучение, на свободу, на раскрытие крыльев.

Почувствовав внимательный взгляд мистера Циммермаха, я опустила плечи, едва выдохнув, и поджала губы:

— Ох, мистер Циммермах… я не думала, что это окажется так сложно.

Он понимающе улыбнулся, развёл руками и мягко проговорил:

— У вас есть время подумать, госпожа Хаас. Спешка в подобных делах — самый плохой советчик.

Глава XI

Стоило мне выйти за двери школы, как в грудь ударила волна неудовлетворения. Я искренне надеялась сегодня закрыть этот вопрос, принять решение — и двигаться дальше. Но вместо этого он, как назло, потянулся в неопределённость. И всё же — у меня родилась идея. Нужно выпросить у Лоренца разрешение устроить благотворительный вечер, собрать представителей Верхнего города, чтобы они пожертвовали на нужды школы. А заодно пригласить этих ребят — Адриана, Агнесс и Генри. Посмотреть, кто как держится в новом обществе. Кто-то создан для жизни наверху, а кто-то — нет. Это может стать ключом к правильному выбору.

Погружённая в мысли, я даже не заметила, как ноги сами привели меня в старый район, к знакомой дорожке — к моей прежней, трущобной комнате. И, как назло, прямо у угла я столкнулась лицом к лицу с одним из «сынков» миссис Дюплентан. Его физиономия тут же скривилась в мерзкой, почти беззубой ухмылке.

— Тавненько, не вителись, Хаас, — прохрипел он. Кажется, его звали Джет. Или Флет. Какая разница? Все равно оба — деградация во плоти.

н сделал шаг ко мне — я инстинктивно отступила.

— Мне казется, фто за топой толшок за аренту! — слюняво выдал он и потянулся ко мне.

Я резко отдёрнула руку, глядя на него с видом, каким обычно смотрят на мокрую дохлую крысу.

— Прости, что? — нарочито громко и с язвой переспросила я. — «Толчок за котлету»? Не думаю, что ты достоин такой роскоши.

Он вскинулся, как бешеная свинья. Ноздри раздулись, глаза налились злостью, и, заревев, он рванул в мою сторону. Я едва успела сделать шаг вбок, но не заметила второго — тот, что с тростью, подставил её мне под ноги. И в следующий миг я рухнула на землю. Колено ободралось до крови, ладонь взвыла от боли.

В ушах зазвенел их идиотский хохот. Один из них — беззубый — вытащил из сапога перочинный нож и начал вертеть им в руке, видимо полагая, что выглядит устрашающе. Это было даже не смешно, а жалко.

Прижимаясь к холодной мостовой, я попыталась подняться. Сердце стучало в ушах, а руки дрожали. Джет — или кто из них это был — склонился надо мной, и в его глазах плясал тот самый мерзкий блеск — жажда власти над слабым, над упавшим.

— Нас твое... и мы польше! — выдал он, довольно осклабившись.

— Правда? И что вы сделаете? Догоните и заплюёте меня до смерти? — я резко рванула с места, почти не чувствуя ноги.

Он кинулся следом. Сзади раздался крик: второй брат бросил мне в спину трость, промахнулся, оступился — и с грохотом шлёпнулся, ещё и зарядив по лодыжке брату. Эта сцена могла бы рассмешить меня в другой день, но не сегодня.

Я получила фору в несколько драгоценных секунд. Бежать было больно. Колено саднило, кровь стекала по ноге, окрашивая белоснежный гольф в алый. Но я не оглядывалась. Только вперёд. К людям. К свету. Туда, где они никогда не смогут дотянуться до меня.

Пока я волочилась по улице, держась за разбитую коленку и проклиная всё на свете, впереди неожиданно открылся узкий переулок. Надежда вспыхнула в груди — если повезёт, я смогу там спрятаться и отдышаться. Я втянула в себя воздух, сжала зубы и, покачиваясь, попыталась нырнуть в спасительный проём между домами.

Но Джет оказался быстрее.

Он навалился всем телом, сбивая меня с ног. Его грубое дыхание ударило в лицо, руки с маниакальной решимостью сжимали рукоятку перочинного ножа. Он что-то шепелявил о том, как испортит моё «смазливое личико», и, если бы я не была так напугана, наверняка засмеялась бы прямо ему в лицо. Он даже не осознавал, что делает это на городской площади, почти на виду у всех — ему было всё равно. Словно он был абсолютно уверен, что я здесь никому не нужна.

Я зажмурилась.

И вдруг над ним выросла тень.

Резкий, точный удар в шею — и Джет издал глухой звук, глаза его закатились, тело безвольно обмякло и рухнуло прямо на меня. Я оттолкнула его ногой, пока он не завалился в сторону, и, тяжело дыша, приподнялась на локтях. Сердце колотилось в висках, в ушах звенело. Я медленно подняла глаза на своего спасителя — силуэт мужчины стоял против солнца, в отсветах золотых лучей.

Он не спешит, словно знает, что вся ситуация под контролем. Мужчина молча протягивает мне руку, и я узнаю эти окольцованные пальцы.

Нивар Волконский собственной персоной.

Я позволила ему помочь мне, встаю и тут же делаю шаг назад, прихрамывая.

— У тебя кровь, — констатировал он. Его голос был ровным, почти холодным, но я уловила в нём едва заметный оттенок тревоги. — Необходимо обработать во избежание инфекции.

В его глазах читался намек на беспокойство, но я не была готова проявлять слабость. Мне невыносимо хотелось съязвить, брови для этого угрожающе съехали к переносице, а рука сжалась в кулак, но стоило мне почувствовать колющую в ней боль, как всё язвительное испарилось.

Я отвела взгляд. На земле, в пыли, всё ещё лежал обмякший Джет. Его уже поднимала охрана Нивара — люди в форме молча уволокли его, словно мешок с отбросами. Всё было так быстро и бесстрастно, что казалось сном.

— Спасибо. Я справлюсь, — выпрямилась я и, сдерживая дрожь, встретилась с пронзительным зелёным взглядом. Мне показалось, что он видит меня насквозь, будто знает каждую мою мысль. Я хотела уйти, но шагнула — и оступилась. Внезапный резкий укол под коленом заставил меня согнуться в коленях и едва не упасть.

Но он поймал меня.

Подхватил под руку, не дав даже коснуться земли. Его ладонь была прохладной, крепкой, и от этой уверенной, безупречной мужской хватки меня трясло сильнее, чем от боли. Я попыталась вырваться, но он просто удержал меня — мягко, но так, что было понятно: сопротивляться бесполезно.

Я оглянулась — не дай бог, кто-то увидит. Мысль о том, как эта сцена выглядит со стороны, обожгла щеки. Стыд накрыл с головой. Я ненавидела чувствовать себя беспомощной. Мне никогда не нужна была помощь. Я научилась выживать одна. Но в эту минуту... я, кажется, была благодарна, что не одна.

Он не сказал ни слова. Ни упрёка. Ни «я же предупреждал». Ничего. Только вёл меня до самой ратуши, поддерживая на каждом шагу, прижимая за талию к себе.

В медицинской комнате он сам взялся за обработку. Его движения были спокойными, отточенными. Я сидела на кушетке и смотрела, как он аккуратно протирает мою рану смоченной спиртом ваткой. Свет от лампы падал на его волосы — светлые, чуть волнистые, почти неприлично ухоженные для мужчины. Я невольно залюбовалась. Он что, бальзамом пользуется?

Тишина между нами была слишком насыщенной, почти липкой. Я могла бы сказать что-нибудь. Хоть что-то. О чём угодно. Но язык будто онемел. Я просто сидела, вдыхая запах антисептика, и чувствовала, как в сердце просыпается нечто странное. Тревожное. Опасное.

Что-то, что я не хотела впускать.

Вскоре я всё же нарушила тишину — не по собственной воле. Он слишком резко надавил на рану.

— Ай! — воскликнула я, поморщившись и отдёрнув ногу. — Ты что делаешь в Нижнем городе?

Прозвучало резко, почти как упрёк. Будто я сорвалась на него, не различив границу между болью от спирта и реальным вопросом, что давно уже вертелся на языке.

— Подписываем документы по переносу заводов, — спокойно ответил он, нанося мазь уже гораздо осторожнее, почти ласково. Его пальцы скользили по коже так, словно он не прикасался, а писал на ней заклинания. — А что делала тут ты?

Он выделил это «ты» с такой напористостью, что у меня перехватило дыхание. Я мгновенно ощутила себя подростком, нарушившим запрет, — словно меня застукали, как я сбегаю через окно. В горле пересохло, язык прилип к нёбу.

Я сглотнула, отводя взгляд от его ожидания.

— Я… — запнулась, — навещала дядюшку. У которого раньше работала до переезда.

Нивар изучающе сузил глаза, с явным недоверием, и оттого зелёные глаза стали ещё более колючими. Он молчал, будто в уме сравнивал факты, хранил в памяти все мои передвижения и, кажется, нашёл несостыковку, но не стал воспроизводить её. Только глубоко выдохнул и поднялся.

— Давай ладонь, — сказал он с такой уверенностью, что не возникло ни капли сомнения, что я должна подчиниться.

Я вложила руку в его ладонь. Он даже не смотрел на неё, действуя спокойно, точно, привычно — обработал ссадину, наложил повязку, как будто делал это не впервые. Его пальцы холодные, твёрдые, и вместе с тем — удивительно бережные. Словно он знал, когда можно быть резким, а когда — нет.

Мне стало не по себе.

Могла ли я надеяться хоть немного понять этого человека? Иногда казалось, что он видит меня насквозь — стоит лишь взглянуть. Его глаза будто хранили все мои тайны ещё до того, как я сама осознала их.

В подсознании очередной раз предательски всплыли картины в темноте каморки, и я резко выдернула руку из холодной заботы Нивара. Он успел закончить, поэтому я не помешала своей выходкой. Эти воспоминания вогнали меня в краску, которую мгновенно заметил мужчина. Его прямолинейный взгляд твердил, что он знал, о чем я подумала, и даже не старался его отвести.

Я резко отстранилась, ощущая, как сердце колотится в груди, и прижала к нему больную руку, будто это могло заглушить глухой стук. Время, кажется, замерло. В его глазах читалась смесь любопытства и понимания, как будто он был не просто свидетелем моих мук, а их соучастником. Странное тепло расползлось по телу, и в тот момент мне хотелось разоблачить все свои страхи, поделиться тем, что меня тревожит.

— На улице машина, — прервал мучительное безмолвие Нивар, всё тем же ровным, спокойным голосом. — Она доставит тебя до апартаментов.

Я опустила взгляд на перевязанные ладони и колено. Неожиданно грудь сжала острая боль — не телесная, а иная, более глубинная, которую невозможно было объяснить или оправдать. Я неспешно поднялась с кушетки — и оказалась на опасном расстоянии от него. Он даже не отступил. И в этой неподвижности было что-то непоколебимо мужское, почти вызывающее. От Нивара веяло бесстрастием и запахом свежей хвои — таким, будто в его вселенной не существовало ни времени, ни тревог, лишь этот миг, наполненный нами.

Он пристально вглядывался в черты моего лица, словно запоминал их — медленно, скрупулёзно, с неясной мыслью. На какое-то мгновение мне показалось, будто всё в мире замерло. Только я и он. Его рука плавно поднялась, потянувшись к лицу.

Опять этот блеск… Что ты прячешь за ним, граф Волконский?

Я старалась стереть с лица смущение, отогнать навязчивые образы, но, как назло, его близость притягивала, точно магнит. В его глазах жила искра — не дерзкая, но опасная, — от которой сердце то и дело срывалось с привычного ритма. У меня уже начинали рождаться образы — грешные, дерзкие: как он грубо хватает меня за шею, тянет к себе и целует, будто весь мир создан только для этого единственного момента…

Но вместо этого он лишь вынимает из моих волос тонкую веточку. Просто. Спокойно. Почти буднично. Как будто это вовсе не имеет значения.

Я вспыхнула, будто пойманная на воровстве. Эти мысли — Святой Род, как же они были навязчивы — вспыхнули во мне, как спичка, и я, едва не споткнувшись о собственное чувство неловкости, быстро отвернулась.

Надо взять себя в руки. Немедленно!

Досада и раздражение захлестнули меня с новой силой. Над собой, над ним, над тем, что я утратила способность держать в узде собственную голову. Без единого слова я резко отвернулась, торопливо вышла из кабинета, из ратуши, из Нижнего города — и, желательно, из-под власти его взгляда.

Чем дальше я шла, тем громче стучало в висках: Как же меня всё это раздражает! — особенно то, что раздражает лишь потому, что волнует слишком сильно.

Глава XII

На следующее утро я всё ещё находилась во власти вчерашних воспоминаний. Стоило мне открыть глаза, как первая мысль, пронзившая сознание, прозвучала в голове с вызывающей интонацией:

— Полюбуйтесь, я — весь из себя таинственный и неприступный!

Подушка с глухим стуком ударилась о стену, а я с яростью сбросила с себя одеяло.

— Я буду смотреть на тебя холодно и безразлично… лишь бы ты подумала, что я интересуюсь! — бросила я в пространство, обращаясь, по сути, к стенам своей столовой.

Хромая из стороны в сторону, сначала за завтраком, потом и после обеда, я чувствовала, как во мне поднимается буря. Эти чувства — отнюдь не возвышенные, но тревожно жгучие — волновали нутро.

— Я вольна поступать, как заблагорассудится, и с кем пожелаю! — злобно передразнила я, будто слыша его голос в голове.

Наступила тишина. Только мое дыхание и мерный стук ложки о фарфор наполняли её. Я застыла на месте, уставившись в одну точку на обоях, словно надеясь найти в их узоре ответы, которых мне никто не давал.

Сквозняк от открытого окна нежно колыхал подол моего льняного сарафана, избранного в качестве домашнего платья. На ночь я сняла повязку с раненого колена — хотелось, чтобы ранка подсохла.

— Интересно, что бы он сказал, узнай он, что я спасалась бегством от сынков бывшей квартирной хозяйки? — проговорила я с кривой усмешкой, опираясь бедром на край стола. — Хотя… быть может, он и так всё знает.

Я пожала плечами и закатила глаза. В воображении мигом возникло его лицо — высокомерная ухмылка, острый взгляд.

— Он бы, пожалуй, рассмеялся, — пробормотала я, с шумом опуская кружку на стол. Гнев снова поднимался волной. Я перешла в гостиную, где воздух был прохладен, и сердце колотилось сильнее, чем следовало бы.

Я искала ответы, но слышала в ответ лишь эхо собственной неуверенности. Можно много рассуждать о загадках человеческой природы, искать причины, выстраивать сложные теории… Но в самом сердце человека — простота. Один взгляд, в котором спрятано всё, одна улыбка, согревающая душу, — разве нужно что-то ещё? Именно этого я жаждала — в каждом дне, в каждом мгновении.

— Ну почему, скажите, нельзя быть хоть немного человечнее? Неужто это так трудно?!

И тут раздался стук в дверь.

Размашистым шагом — насколько позволяло пострадавшее колено — я добралась до входа и распахнула дверь с таким пылом, будто собиралась отчитывать самого министра:

— Да?!

В коридоре никого не было, и я хотела было закрыть дверь, как мой взгляд упал на подарочную коробку, перевязанную голубой ленточкой. Еле наклонившись за ней, я понесла ее на диван, громко хлопнув дверью еще целой ногой.

К ленте была прикреплена карточка:

«Надень это в театр «Шато». Экипаж будет в восемь.

Граф Волконский.»

— Как же он любит распоряжаться... — выдохнула я, прищурившись.

И всё же... сердце ёкнуло.

Я за малым только не пнула эту коробку, но в дверь снова постучали, что в очередной раз вызвало во мне бурю негодований, будто я играла в какую-то игру и явно проигрывала. От резкости, с которой я открыла дверь, Лоренц, стоящий в коридоре, сделал полшага назад, расширив глаза:

— Святой Род, что за бестия? — усмехнулся молодой человек, прикрывая шутливо лицо руками.

Я выдохнула всеми легкими, где последний час сидела жаба и давила меня изнутри, не позволяя дышать. Лоренц оказался как нельзя кстати в этой беспроглядной пучине негодования. Только сев на кресло напротив панорамного окна в гостиной комнате, я позволила себе расслабиться. Мужчина медленно прошел за мной, аккуратно закрывая дверь, видимо, чтобы не будить во мне зверя, которого он уже успел испугаться.

Лоренц изучал меня с легкой усмешкой, будто я была главным действующим лицом какого-то абсурдного спектакля. Его присутствие, словно глоток свежего воздуха, заставило меня на мгновение забыть о своих проблемах. Я потянулась за стаканом воды, чтобы снять напряжение, и его взгляд остановился на моих руках, которые мелко тряслись от переживаний.

— Ты в порядке? — наконец сказал он, прерывая тишину. Вопрос прозвучал просто, но в его голосе сквозила искренность, которую я не могла игнорировать. Я покачала головой, готовая высказать всё, что накопилось за последние дни. Но в этот момент в горле встал ком, и ни одного слова не получилось произнести.

— Просто… день не задался, — ответила я, опустив глаза. Лоренц, заметив мое состояние, подошел ближе.

Словно статуя, он остановился за спинкой кресла, и я почувствовала, как прядь моих волос оказалась у него между пальцев.

Я никогда не любила, когда Жизель расчёсывала мне волосы в детстве. Они были у меня волнистые, непослушные, вечно путались, а после расчесывания превращались в пышную копну, от которой хотелось завыть. Как только я выросла и поняла этот момент, я без колебаний избавилась от всех этих вражеских зубастых орудий. С тех пор волосы были мне благодарны — и я им тоже.

Однако была и другая причина, по которой я не любила, когда кто-то прикасался к моим волосам. Лоренц, сам того не подозревая, напомнил мне об этом. Стоило лишь чужим пальцам коснуться моей непокорной гривы — и меня словно обнажали. Казалось, они прикасаются к чему-то слишком личному, сокровенному. Тело покрывалось мурашками, веки сами собой опускались, и я невольно замирала в сладком, почти болезненном блаженстве. Я чувствовала себя обнажённой — даже в самой плотной одежде. Именно поэтому я всегда старалась избегать чужих прикосновений к своим волосам.

Я осторожно накрыла ладонь Лоренца своей рукой — не грубо, но достаточно ясно, чтобы он понял: стоит остановиться.

— У меня для тебя небольшой подарок, ласточка, — с тёплой таинственностью сказал он и достал из кармана удлинённый футляр.

— О, нет, Лоренц, не надо, — я резко поднялась, уже догадавшись, что он собирается сделать.

— Офелия, — как только он произнёс моё имя, меня охватило ощущение, будто всё вокруг стало легче, светлее. Он произносил его так, словно открывал двери в другой мир — без тревог, без обязательств.

Мягко развернув меня к зеркалу, он раскрыл футляр. Внутри лежало бриллиантовое колье — изящное, переливчатое, как капля росы в лучах утреннего солнца.

— Тебе нужно научиться принимать подарки, — продолжил Лоренц, застёгивая украшение у меня на шее. — И понимать: ты не обязана ничего давать взамен. Это не значит, что ты кого-то не ценишь или не любишь. Просто... если человек хочет сделать тебе подарок — значит, он хочет, чтобы ты приняла его. С благодарностью. С пониманием, что ты дорога ему.

Я смотрела на колье в зеркале. Камни холодили кожу, лаская ключицы, и я на мгновение забыла, как разговаривать. Всё, что смогла вымолвить:

— Оно бесподобно.