Расул. Нежеланная жена

Его челюсть каменеет. Расул смотрит на меня тяжело, не мигая. Мои слова бьют точно в цель, я вижу это по тому, как дергается мускул на его скуле. Он знает, что я права. Знает, что поступил с моей гордостью жестоко. Но его мужское эго и упрямство никогда в этом не признаются.

— Осторожно, Марианна, — наконец, глухо выдаёт он. — Ещё немного, и я буду думать, что я тебе небезразличен.

Я теряюсь от такой прямоты. Дыхание перехватывает, а вся моя показная храбрость мгновенно осыпается под его тяжелым взглядом. Щеки вспыхивают от стыда.

— Мне нет до тебя... никакого дела, — тихо, но упрямо бормочу я. — Просто... просто это несправедливо. Вот и всё.

Звучит жалко и по-детски. Я сама это понимаю. Уголок губ Расула едва заметно дергается. Моя попытка показать зубки кажется ему смешной. Для него я сейчас — просто нахохлившийся воробей, который пытается напугать хищника.

— Жизнь вообще несправедливая штука, Марианна. Привыкай, — бросает он уже без всякой злости, скорее как констатацию факта.

На этом всё. Расул больше не намерен продолжать этот спор, и всем своим видом показывает, что разговор исчерпан. Он отходит к длинному кожаному дивану в углу комнаты и тяжело опускается на него, даже не расстелив постель. Ложится прямо так — в брюках и рубашке. Закидывает руку на лицо, закрывая глаза локтем, и, кажется, засыпает уже через несколько минут, совершенно не страдая ни от угрызений совести, ни от неудобства.

А я остаюсь наедине со своим липким страхом, подступающей болезнью и тяжелыми мыслями. Ворочаюсь на огромной чужой кровати прямо в измятом свадебном платье и проваливаюсь в тревожный, поверхностный сон лишь под утро.

Будит меня настойчивый стук в дверь. Сначала мягкий, деликатный, а затем более громкий и требовательный.

Мы с Расулом распахиваем глаза почти одновременно. Он мгновенно садится на диване. Его взгляд еще секунду остается сонным, но тут же фокусируется, становится острым и трезвым. Расул хмурится, глядя на дверь, а затем поднимается.

Я тоже вскакиваю с кровати, путаясь в тяжелом подоле. Меня знобит, голова кружится, но я заставляю себя подойти ближе к двери, вставая чуть позади мужа. Нервно, дрожащими руками пытаюсь пригладить растрепавшиеся волосы и привести себя хоть в какой-то порядок.

Расул приоткрывает дверь. На пороге стоят три взрослые женщины — родственницы со стороны отца. Их лица торжественны, на губах играют предвкушающие, многозначительные улыбки.

— Доброе утро, молодые, — елейным голосом тянет одна из них. — Пора, Расул. Старшие внизу ждут. Согласно нашим обычаям мы пришли за простыней. Ну ты и в прочим без нас это знаешь…

Расул замирает. Секунду, две он стоит абсолютно неподвижно, держась за ручку двери, а затем медленно оборачивается и смотрит на меня.

Я сгораю от стыда. Лицо вспыхивает так, словно меня окатили кипятком. Я инстинктивно обхватываю себя руками, пытаясь закрыться от его тяжелого взгляда и от всей этой дикой ситуации, хотя мое платье и так застегнуто под самое горло.

Расул переводит взгляд обратно на женщин. На его лице появляется легкая, вежливая полуулыбка.

— Доброе утро. Подождите пять-десять минут, — ровно произносит он и закрывает дверь.

Он не говорит мне ни слова. Быстрым шагом направляется в ванную, а когда выходит оттуда, на его пальцах алеет свежий порез. Расул подходит к кровати, резким движением срывает белоснежную простынь и пачкает ткань своей кровью.

Затем он сворачивает её и протягивает мне. Его лицо снова становится серьёзным, а тон — абсолютно бескомпромиссным.

— Значит, так, — чеканит он, глядя мне прямо в глаза. — Вчера мы всё обсудили и расставили точки над «i». Но эту правду будем знать только ты, я и моя семья. Для всех остальных ты — моя настоящая жена. Мы соблюдаем всё, что положено. Для всего остального мира мы спим вместе и делим постель. Иди и отдай им это.

Он кивает в сторону двери.

Я смотрю на скомканную ткань, и меня начинает мутить. Я и так держусь на последних каплях сил, жар плавит кости, а эта унизительная ложь добивает меня окончательно.

На ватных ногах я подхожу к двери и приоткрываю её.

Женщины тут же с готовностью забирают у меня простыню. Их лица озаряются довольными улыбками, и на меня обрушивается шквал бесстыдных, неловких вопросов:

— Ой, девочка, какая же ты бледная! — ахает одна из тетушек, жадно разглядывая мое измученное лицо.

— Как ты себя чувствуешь, дочка? Наш Расул не был с тобой слишком настойчив?

— Совсем спать не давал, да? Измучил девочку за ночь, вон на ногах еле стоит! — тихо, но отчетливо хихикает третья.

Эти слова бьют по воспаленному мозгу наотмашь. Я медленно, словно в замедленной съемке, оборачиваюсь и смотрю на Расула. Он в этот момент смотрит на меня. Между нами вдруг повисает такая звенящая, густая неловкость, что воздух в спальне кажется наэлектризованным. Мои щеки снова обжигает румянцем, но уже в следующую секунду жар резко сменяется ледяным холодом.

Кровь мгновенно отливает от головы. Лица хихикающих тетушек сливаются в одно пятно, а голоса превращаются в неразборчивый гул. Стены огромной спальни начинают стремительно сужаться.

Я чувствую, как колени окончательно подкашиваются. Пол уходит из-под ног, и тьма накрывает меня с головой.

Последнее, что я слышу, проваливаясь в густую пустоту, — это голос Расула. В нем нет привычного холода, только резкая, неожиданная интонация:

— Марианна!

Глава 5.

Расул

Тяжелая дубовая дверь захлопывается прямо перед моим носом, отсекая меня от собственной спальни.

Холодная паника, прошившая меня до самых костей секунду назад, когда Марианна вдруг начала оседать на пол, постепенно отступает. Я успел её подхватить.

Едва коснувшись её кожи, я сразу понял, в чём дело — девчонка горела. Жар был такой, что чувствовался даже через плотную ткань её расшитого платья. Я быстро перенес её на кровать, и её густые темные волосы разметались по наволочке, пугающе контрастируя с мертвенной бледностью лица.

А затем налетели коршуны.

Тетушки, пришедшие за «доказательствами», тут же с оханьем и причитаниями выставили меня за порог, безапелляционно заявив, что не мужское это дело — суетиться вокруг упавшей в обморок жены, и они сами приведут её в чувства.

И вот теперь я стою в коридоре второго этажа. Рядом переминается с ноги на ногу мой армейский друг Сергей. Он со своей женой Анной приехал на свадьбу издалека, и, разумеется, по всем законам нашего гостеприимства мы разместили их в гостевом крыле дома. Услышав утренний шум, они вышли из своей комнаты и теперь невольно стали свидетелями этого балагана.

Дверь в спальню прикрыта неплотно, и из-за неё в звенящей тишине коридора отчетливо доносятся громкие, полные эмоций перешептывания.

— Изверг! — сокрушается тетя Зарема так возмущенно, что слышно, кажется, на всем этаже. — Что он там с ней ночью делал, что девчонка аж сознание потеряла?!

Я невольно закатываю глаза, чувствуя, как на скулах снова начинают ходить желваки.

— Да ещё температуру ей поднял, вся горит! — подхватывает вторая родственница.

— Никогда бы не подумала, что у нашего Расула такие аппетиты, — пораженно всплескивает руками третья. — С виду такой сдержанный, всегда серьезный, а дорвался — и вон что натворил!

— Не удивлюсь, если скоро нам объявят о беременности Марианны, — авторитетно и веско заявляет четвертая. — С такой-то прытью! Помяните мое слово!

Абсурдность ситуации достигает такого градуса, что мне на секунду отказывает выдержка. Я запускаю пятерню в волосы и стискиваю зубы, сдерживая короткий ругательный выдох. Девчонка без сознания, ей нужен врач, а они стоят над ней и рассуждают о моих аппетитах в постели. Цирк какой-то.

Я перевожу взгляд на Анну. Жена Сергея, залившись густым, пунцовым румянцем от подслушанных интимных подробностей, поспешно отворачивается. Она упрямо сверлит взглядом пол, делая вид, что с огромным интересом изучает витиеватые узоры на ковре. Ей дико неловко от происходящего.

Сергей же стоит, прислонившись плечом к стене, и изо всех сил кусает губы изнутри, чтобы не заржать в голос. В его глазах пляшут откровенно издевательские смешинки — он-то меня знает слишком хорошо.

Я тяжело выдыхаю. Закрываю лицо широкой ладонью, с силой растирая уставшие глаза, и медленно, обреченно качаю головой из стороны в сторону.

— Поверить не могу, — тихо, одними губами шепчу я, обращаясь к другу.

Сергей лишь сочувственно хлопает меня по плечу, хотя его грудная клетка всё ещё подозрительно подрагивает от сдерживаемого смеха.

Внутри меня закипает глухое раздражение, но я быстро беру себя в руки и гашу его. Пусть. Пусть думают, что я ненасытный дикарь, лишенный всякого такта. Пусть болтают что угодно. Это в тысячу раз лучше, чем если бы они узнали, что Марианна всё ещё девственница. В нашем мире слухи и жалость могут сломать женщину за один день. А я этого не могу допустить. Я дал слово.

Сейчас она носит мою фамилию. И если цена её безопасности и безупречной репутации — это статус «жертвы моих неуемных аппетитов» в глазах любопытных тетушек, я это стерплю. Я обещал, что она будет под моей защитой. И я сдержу слово. Даже если защищать её придется от длинных языков моей собственной семьи.

Шумно выдыхаю сквозь стиснутые зубы и решаю наконец взять ситуацию под свой контроль. Достаю из кармана телефон и набираю номер знакомого главврача из частной клиники. Коротко и по делу описываю как обстоят дела и прошу прислать лучшего специалиста к нам домой.

Едва сбрасываю вызов, как слышу тяжелые, размеренные шаги на лестнице. Поднимается отец. Вчера его лицо было черным от ярости, а сегодня он выглядит так, словно выиграл в лотерею. Заложив руки за спину, он подходит ко мне, и в его суровых глазах пляшут непривычные, почти веселые искры.

— Это правда? То, что сейчас обсуждают женщины? — негромко спрашивает он, останавливаясь напротив.

Я молчу, пытаясь подобрать слова, но отцу мой ответ и не нужен. Он по-своему расценивает мою заминку. Его тяжелая рука опускается мне на плечо, крепко, по-мужски сжимая.

— Горжусь тобой, сын, — в его голосе звучит неподдельное облегчение. На всегда строгом лице появляется скупая, но искренняя улыбка. — Не подвел меня. Заставил ты нас вчера понервничать, конечно. К чему было так ругаться, к чему весь этот спектакль, если ты всё равно не смог устоять перед Марианной? Ну да ладно, дело молодое...

Отец одобрительно хлопает меня по плечу и направляется в сторону своего кабинета, оставляя меня стоять в каком-то диком, абсолютно сюрреалистичном шоке. Я, взрослый мужик, прошедший войну, сейчас просто не нахожу слов, чтобы объяснить самому себе всю абсурдность ситуации.

Не успеваю я переварить этот разговор, как дверь спальни тихо приоткрывается, и в коридор выходит моя мать. Заметив меня, она останавливается. В её глазах плещется целый океан эмоций: робкая надежда, неверие и безграничное счастье.

Она подходит ближе. В нашей культуре матери не обсуждают с сыновьями такие интимные вещи напрямую. Это табу, невидимая граница уважения. Поэтому она подбирает слова очень деликатно, смущенно отводя взгляд:

— Расул... Сынок, неужели это правда? — её голос дрожит от волнения. — Женщины шепчутся... Неужели ты всё-таки принял её? Неужели наша семья наконец-то обретет покой? Я так счастлива, родной... Я так за вас переживала.

Я смотрю на её полные слез глаза, и в этот момент в моей голове словно складывается пазл. Это же мой реальный шанс. Если я сейчас всё подтвержу, они от меня отстанут. Эти нелепые слухи — мой идеальный щит. Они купят мне два года спокойной жизни без упреков, без навязчивых попыток родни «сблизить» нас с женой, без гневных нотаций отца и сострадательных вздохов матери. Для всех мы будем образцовой семьей.

— Да, мам, — спокойно и уверенно произношу я, глядя ей в лицо. — Это правда. Я решил... дать шанс нашим отношениям.

Мать тихо ахает. Её лицо озаряется такой неподдельной радостью, что она, забыв о всякой сдержанности, буквально подпрыгивает на месте. Она бросается ко мне, крепко обнимает и звонко целует в щеку.

— Мам, ну что ты начинаешь... — я неловко отстраняюсь, чувствуя себя максимально глупо под насмешливым взглядом стоящего неподалеку Сергея.

— Да знаю я, знаю! — со счастливым смехом отмахивается она, смахивая слезинку. — Знаю, что ты у меня уже большой, важный человек, военный. Но для меня ты всё равно мой ребенок.

Она чуть ли не бегом устремляется к лестнице.

А я наконец-то выдыхаю. В этот момент снизу, со стороны холла, раздается голос охранника:

— Расул Муратович, врачи приехали!

Я мысленно отряхиваюсь от этого семейного сумасшествия, коротко киваю Сергею и быстрым шагом направляюсь к лестнице. Пора заканчивать с этим цирком и заняться делом.

Я провожу врачей из частной клиники на второй этаж. Захожу в спальню и сухо прошу тетушек освободить помещение, чтобы специалисты могли спокойно осмотреть Марианну.

Тетушки переглядываются, и на их лицах снова расплываются хихикающие, многозначительные улыбки.

— Ой, какой нетерпеливый! — шепчет одна другой, но так, чтобы я отчетливо слышал. — Даже с нами не хочет её оставлять, всё сам контролирует! Ненасытный...

Они с тихим смехом выходят за дверь.

Шумно выдыхаю и поворачиваюсь к кровати. Марианна лежит на подушках — бледная, хрупкая, едва пришедшая в себя. И в этот момент я словно впервые по-настоящему вглядываюсь в неё. Невольно замираю. Есть в этой девочке какая-то редкая, глубокая красота, которую не способна скрыть даже измученность и болезненная бледность.

По белоснежной простыне тяжелым вороным крылом рассыпались её волосы — длинные, густые, темные, спадающие мягкими, живыми волнами. Я вдруг ловлю себя на мысли: я ведь за всё время ни разу не видел её с непокрытой головой. До свадьбы она постоянно ходила в платке, строго пряча каждый локон от чужих глаз, да и вчера под плотной фатой ничего нельзя было разглядеть.

А сейчас эти черные пряди рамкой обрамляют её бледное лицо. Этот контраст выглядит настолько завораживающе, что я на несколько секунд просто застываю, не в силах оторвать взгляд. В ней есть эта редкая, настоящая, породная красота, от которой на миг перехватывает дыхание. И как бы я ни пытался дерзость этой девчонки списать на детское упрямство, против правды не пойдешь — передо мной цветущий бутон, который только начинает раскрываться.

С усилием отвожу взгляд, сбрасывая с себя это странное наваждение. Понимая, что моё присутствие прямо у изголовья во время осмотра только лишний раз смутит Марианну, я отступаю на несколько шагов к окну, давая врачам пространство и возможность спокойно сделать свою работу.

— У неё высокий жар. И она потеряла сознание, — сухо роняю я.

Врач кивает и вместе с медсестрой подсаживается к кровати. Пока они достают приборы, доктор начинает аккуратно расспрашивать о симптомах.

Чтобы пресечь любые неловкие догадки и лишние вопросы, я оборачиваюсь и ровно, не терпящим возражений тоном отрезаю:

— Никакой близости между нами не было. Я к ней даже не прикоснулся. Так что причину ищите в другом.

Доктор понимающе кивает, не задавая больше никаких лишних расспросов. Они делают Марианне жаропонижающий укол, меряют давление, после чего врач подсаживается к столику и на ходу записывает что-то в рецептурный бланк.

— Расул Муратович, — негромко подводит итог врач, поднимаясь и подавая мне лист. — Её сильно продуло. Судя по всему, ночью был сквозняк или открытое окно, а на фоне стресса организм моментально сдал. Отсюда и такой резкий скачок температуры с обмороком. Главное сейчас — покой, тепло и строго по часам принимать эти лекарства.

— Понял. Всё будет сделано, — отрезаю я и провожаю их до лестницы, поручая охране проследить, чтобы их отвезли.

Возвращаюсь в спальню и сразу закрываю дверь на защелку. Знаю я своих родственниц: дай им волю, они весь день будут ходить под дверью и подслушивать.

Медленно подхожу к кровати и опускаюсь на край матраса. Марианна следит за мной диковатым, настороженным взглядом, судорожно сжимая в кулаке край одеяла и словно не зная, чего от меня ждать.

Я протягиваю руку, чтобы банально проверить, спадает ли жар. Сначала пальцы касаются её тонкого запястья — кожа всё ещё пылает. Перевожу ладонь выше, на шею, нащупывая пульс, а оттуда... Сам не замечаю, как пальцы плавно соскальзывают на её щеку. Подушечкой большого пальца я почти невесомо, слишком ласково и медленно провожу по её горячей, бархатистой коже.

Я просто хотел оценить её состояние, но на секунду словно забываюсь, залипая на этом странном ощущении.

Марианна от этой неожиданности замирает, переставая дышать. Её глаза округляются от искреннего шока. А через мгновение она вздрагивает, нервно дёргается и инстинктивно подается назад.

Между нами повисает неловкость. Я сам от себя не ожидал этого жеста, поэтому сурово сжимаю пальцы в кулак и убираю руку, возвращая себе контроль.

Марианна отводит взгляд, густо краснея до самых корней волос и продолжая сжимать одеяло.

— Врач сказал, скоро станет легче. Лекарства я сейчас привезу, — прочистив горло, говорю я, стараясь, чтобы голос звучал привычно ровно.

— Спасибо... — едва слышно шепчет она, всё так же не поднимая глаз.

— Марианна, — заставляю её посмотреть на меня. — Обстоятельства нашего договора немного изменились.

Она тут же настораживается:

— В каком смысле?

— В прямом. Вся моя семья включая теперь родителей уверены, что этой ночью между нами была близость...

Даю ей пару секунд, чтобы она переварила услышанное и продолжаю дальше.

— И я подтвердил им это, — ровно продолжаю я. — Для всех вокруг мы этой ночью стали настоящими мужем и женой.

— Что?! — задыхается она от возмущения, пытаясь приподняться. — Зачем?! Почему ты это сделал?!

— Потому что так будет лучше для нас обоих, — прерываю её сразу. — Это закроет все вопросы. Никаких сплетен, никаких упреков и попыток нас свести с их стороны не будет. Два года пройдут в абсолютном покое.

Но Марианна упрямо мотает головой, отказываясь принимать мои аргументы.

— Нет! Нет, я не согласна! — её голос срывается. — Я не буду никого обманывать! Я не хочу!

— Ты будешь умной девочкой и подтвердишь всё, что я сказал, — твёрдо обрываю её протест, чувствуя как начинаю сам закипать.

— Нет, не буду! — отвечает она, с вызовом глядя мне прямо в глаза. — Я не собираюсь быть прикрытием для тебя и твоей женщины! Не смей втягивать меня в эту грязь!

Грязь.

Это слово хлещет по мне, как удар. Она только что назвала мои чувства к любимой женщине грязью! Внутри мгновенно вспыхивает холодное, хищное бешенство. От заботы и мягкости не остается и следа.

Я подаюсь вперед и нависаю над ней, полностью перекрывая свет. Марианна замирает, её глаза расширяются от испуга — она понимает, что перешла черту.

Медленно опускаю тяжелую ладонь ей на талию. Девчонка моментально замирает, переставая дышать. Мои пальцы слегка сжимают её бок. Я не спеша веду ладонью выше — вдоль ребер, к плечу, а затем пальцы плавно поднимаются к её вспыхнувшему лицу.

Она смотрит на меня огромными, округлившимися глазами, в которых бьется дикий испуг. Я накрываю подушечкой большого пальца её мягкую нижнюю губу, слегка надавливая и чувствуя её обжигающее, рваное дыхание.

— Послушай меня внимательно, — мой голос падает до опасного, низкого полушепота. — Ты сыграешь эту роль и подтвердишь каждое мое слово. Потому что если ты откажешься... я сделаю так, что эта ложь станет правдой. Прямо здесь, в этой же постели.

Она отмирает, пытаясь глотнуть воздуха, но мой палец на её губах не даёт ей произнести ни слова.

— И поверь мне, — наклоняюсь еще ближе к её губам, чувствуя их горячее дыхание, — развод через два года ты всё равно получишь. Но эти два года ты будешь делить постель со мной. Выбирай: либо ты играешь по моим правилам добровольно, либо я заберу свое по праву мужа и ни разу не почувствую укола вины.

Глава 6.

Срочный вызов из ведомства пришел спустя всего полчаса после того, как я вышел из спальни от Марианны. Всё произошло настолько неожиданно и стремительно, что Сергею пришлось оставить свою жену Анну в нашем доме под опекой моей семьи. Нас с другом, несмотря на официальную отставку, подтянули мгновенно из-за оперативной информации по экстремистской ячейке, готовившей теракт на приграничном узле. Времени на раскачку не оставалось, поэтому мы в спешке бросили дом, отдали короткие указания охране и рванули за триста километров в соседний регион.

Сейчас мы сидим в неприметной серой «ауди» на парковке у оживленного торгового центра, делая вид, что ждем кого-то, а сами не спускаем глаз с центрального входа.

— Зря ты так с Марианной, Расул, — негромко, не поворачивая головы от лобового стекла, роняет Сергей. — Пожалеешь ведь. Девчонка правильная, чистая. У вас мог бы получиться отличный, красивый союз.

Я раздраженно передергиваю плечами и чуть сжимаю пальцы на руле.

— Не начинай, Серый. Ты отлично знаешь мою ситуацию. Я давно люблю Лену.

Сергей морщится, словно съел лимон, и наконец переводит на меня тяжелый, скептичный взгляд.

— Это ты её любишь, братуха. А вот в её чувства к тебе... извини, но я не верю ни на грамм. Какая любовь, если она бросила тебя на полпути, едва твои предки встали на дыбы?

— Давай без этого, Серый, — тяжело роняю я, качая головой. — Ты не знаешь всего. Из-за меня и глупой упертости моих стариков ей пришлось пройти через настоящий ад. Она не предавала — она просто не вынесла этого давления. Я сам не смог её уберечь, поэтому не нужно бросать на неё тень.

Сергей сочувственно вздыхает, понимая, что задел действительно болезненную тему, и поднимает ладонь:

— Ладно, проехали. Твоя жизнь. Но с Марианной-то что делать планируешь?

— А что с ней делать? — я снова въедаюсь взглядом в толпу у входа. — Поживем спокойно эти два года, пока семейный шум не уляжется. За это время я помогу ей встать на ноги: помогу с бизнесом её отца, закрою все бреши, отправлю учиться, если захочет. А потом отпущу её. Естественно, без защиты не оставлю, буду присматривать издалека, но на этом всё.

Сергей молчит пару секунд, а потом на его губах появляется дерзкая, насмешливая ухмылка.

— А если ты влюбишься в неё за это время?

Я коротко рассмеявшись, качаю головой, даже не воспринимая его слова всерьез.

— Отличное у тебя сегодня настроение для юмора, Серый. Лучше объект секи, вон он из дверей выходит.

Операция не затянулась. Мы сработали чисто, слаженно и без лишнего шума, передав объект местной группе захвата намного раньше, чем рассчитывали. Задача была выполнена, и Сергей собрался сразу возвращаться ко мне в дом — забрать жену, чтобы оттуда поехать уже к себе, в родной город.

— Сделай одолжение, дружище, — попросил я друга перед тем, как разъехаться. — Скажи моим, что меня задерживают по службе.

Сергей лишь понимающе и немного устало качнул головой, но лишних вопросов задавать не стал.

А я поехал к Лене.

Поднявшись на её этаж, я коротко постучал в знакомую дверь. Лена открыла не сразу. Когда она увидела меня на пороге, на её лице не было ни радости, ни привычного порыва броситься в мои объятия. В глазах стояла лишь затаенная, глубокая обида и усталость. Она отступила вглубь прихожей, давая мне пройти, но осталась стоять на расстоянии, отстраненно скрестив руки на груди.

Между нами мгновенно повисла тяжелая, звенящая неловкость. Мы молча смотрели друг на друга, и в этом молчании сквозила вся наша общая боль, недосказанность и странное, почти пугающее ощущение, словно мы стали друг другу чужими. Словно все эти годы и произошедшие события провели между нами слишком глубокую черту.

Но размышлять об этом и снова поднимать прошлые обиды сейчас было выше моих сил.

— Иди ко мне, — глухо произнес я, не давая этой пропасти между нами стать еще больше.

Я сделал шаг вперед, перехватил её за талию и решительно притянул к себе. Лена едва успела выдохнуть сорвавшееся с губ возражение, как я накрыл её губы жарким, требовательным поцелуем. В следующую секунду я легко подхватил её на руки, сжимая в объятиях, и, не разрывая поцелуя, шагнул с ней в темноту спальни.

Марианна

Прошли целые сутки с момента, как за Расулом закрылась дверь.

Физически мне стало значительно лучше. Жар спал, слабость отступила, и от вчерашнего болезненного обморока не осталось и следа. Вот только эмоционально я чувствовала себя совершенно разбитой.

Все эти двадцать четыре часа дом жил своей привычной жизнью. Тетушки и родственники окружили меня чрезмерной, душившей заботой: без конца заглядывали в спальню, носили бульоны, расспрашивали о самочувствии и с хитрыми, многозначительными улыбками поздравляли с «наступившим женским счастьем». К вечеру шумный праздник наконец утих, и большинство гостей разъехалось.