Волшебство на кончике иглы

Мария Лиэль

Волшебство на кончике иглы

Пролог

Накануне вечером всё было до обидного обычно. Алёна вернулась домой после изматывающего рабочего дня – ещё один проект пошёл под откос, клиент в очередной раз передумал на финальном этапе, а её аргументы просто проигнорировали. В прихожей она с раздражением сбросила туфли, прошла на кухню и машинально поставила чайник. Движения были механическими: налить воду, нажать кнопку, достать чашку. Та самая, с едва заметной трещиной у ручки – любимая, но давно требующая замены.

На столе остывал недопитый кофе, рядом валялись распечатки презентаций и исписанные заметки. Экран ноутбука тускло светился, напоминая о незаконченных задачах. Алёна провела рукой по лицу, чувствуя, как натягивается кожа от усталости. «Хоть бы выспаться сегодня», – подумала она, выключая технику и убирая бумаги в ящик.

Она приняла душ, натянула старую футболку и рухнула в постель, но сон не шёл. Мысли крутились: то возвращались к утреннему спору, то перескакивали на просроченный платёж по кредиту, то застревали на воспоминании о том, как мама в последний раз звонила и осторожно спрашивала, когда же дочь наконец найдёт «нормальную работу».

Вздохнув, Алёна встала. В квартире было душно – лето не спешило уходить, и даже ночью воздух оставался тяжёлым. Она подошла к окну, чтобы приоткрыть створку, и замерла.

На подоконнике лежал маленький клубок нитей – не больше грецкого ореха. Он переливался в лунном свете, будто сотканный из звёздной пыли: то вспыхивал нежно‑розовым, то превращался в сгусток аквамарина, то мерцал золотом.

«Откуда это?» – удивилась Алёна, оглядываясь по сторонам. Она точно помнила: окно было закрыто, дверь тоже. Ни сквозняка, ни следов взлома. Может, кто‑то подкинул? Но зачем?

Не в силах сопротивляться любопытству, она протянула руку. Нить мягко скользнула по пальцу – тёплая, почти живая, с лёгким покалыванием, как от статического электричества. Алёна хотела отдёрнуть руку, но не успела.

Мир взорвался светом.

Не ослепляющим, как вспышка фотоаппарата, а мягким, обволакивающим – будто её погрузили в жидкий шёлк. Звуки исчезли: не было слышно ни уличного шума, ни тиканья часов, ни даже собственного дыхания. Время растянулось, превратилось в тягучую патоку, а потом и вовсе остановилось.

Алёна не чувствовала падения – скорее невесомость, как в глубоком сне. Только холод, пронзительный и чистый, словно её окунули в родниковую воду, пронизанную лунным светом. Кожа покрылась мурашками, волосы приподнялись, будто вокруг образовалось невидимое поле.

А потом – тишина. Абсолютная. Беззвучная. Безвременная.

И пробуждение…

Глава 1. «Проснулась. Испугалась. Поняла, что всё серьёзно»

Алёна распахнула глаза – и тут же зажмурилась от нестерпимого света. Не того приглушённого утреннего сияния из‑за штор в её квартире, а какого‑то… иного. Словно кто‑то включил миллион крошечных светлячков.

Она попыталась сесть – и замерла. Тело казалось чужим: лёгким, будто выточенным из перламутра, с непривычной гибкостью в суставах. Руки – тонкие, с длинными пальцами, на которых блестели крошечные капельки росы.

«Это сон», – подумала она, сжимая пальцы. Но ощущение было реальным: прохладная ткань под ладонями, аромат трав, заполняющий лёгкие, далёкий звон, похожий на перезвон хрустальных колокольчиков.

Медленно поднявшись, Алёна огляделась.

Первое, что она ощутила, – запах. Не городской смог, не аромат кондиционера, а что‑то свежее, травяное, с нотками мёда и древесной коры. Глаза открылись, но свет был настолько ярким, что пришлось зажмуриться. Когда зрение прояснилось, Алёна поняла: она больше не в своей спальне.

Вокруг не было ничего привычного – ни выцветших обоев с едва заметными разводами от старой мебели, ни угловатого шкафа, притиснутого к стене, ни даже банальной розетки с торчащими зарядками. Всё, к чему она привыкла за годы жизни в городской квартире, исчезло без следа.

Вместо этого – пространство, будто сошедшее со страниц забытой сказки. Оно дышало, пульсировало, жило своей тихой, размеренной жизнью. Стены были не из кирпича или штукатурки, а из живого дерева – тёплого, дышащего, с причудливой текстурой, напоминающей переплетение вен на обратной стороне листа. Кора переливалась мягкими оттенками коричневого и золотистого, а в углублениях прятались крошечные светящиеся точки, похожие на застывшие звёзды.

Окна отсутствовали – вместо них в стенах зияли овальные проёмы, затянутые полупрозрачной плёнкой, похожей на застывший туман. Сквозь неё пробивались лучи света, но не резкие, как от лампы, а мягкие, рассеянные, словно сотканные из лунной пыли. Они окрашивали всё вокруг в пастельные тона – нежно‑розовый, бледно‑голубой, кремовый – и создавали ощущение, будто комната плавает в облаке утреннего тумана.

Повсюду царил творческий хаос, но в нём чувствовалась своя, особая гармония. На полках, столах, даже на полу – катушки с нитями всех оттенков, какие только можно вообразить. Жемчужно‑белые, словно капли утренней росы; глубокие изумрудные, как лес в полдень; лавандовые, будто закатное небо; золотые, мерцающие, как солнечные блики на воде. Каждая катушка была аккуратно подписана изящным почерком – не буквами, а крошечными символами, похожими на листья или завитки.

На столах раскинулись незаконченные изделия, будто застывшие в момент творения. Кружева, тонкие, как паутинка, с узорами, которые, казалось, двигались, если смотреть под определённым углом. Платки, вышитые цветами, чьи лепестки переливались всеми оттенками радуги. Фрагменты платьев с вышивкой, от которой рябило в глазах – то ли из‑за сложности рисунка, то ли потому, что нити слегка светились, будто впитали в себя лунное сияние.

В воздухе витал аромат – не резкий, не навязчивый, а тонкий, многослойный. Пахло свежей древесиной, луговыми травами, мёдом и чем‑то ещё, неуловимым, словно запах самого времени, застывшего в этом месте.

Алёна медленно провела рукой по краю стола. Дерево было тёплым на ощупь, чуть шероховатым, с живыми неровностями, которые не скроет ни одна полировка. Под пальцами затрепетала нить, случайно зацепившаяся за край – мягкая, как шёпот, но с лёгким покалыванием, будто в ней таилась скрытая энергия.

В углу, словно застывший фрагмент иного мира, стояло зеркало. Его рама была сплетена из живых ветвей – не сухих, мёртвых прутьев, а сочных, дышащих побегов, оплетённых серебристой паутинкой мха. Ветви переплетались в причудливый узор, напоминающий то ли дремучий лес, то ли лабиринт неведомых троп. Они слегка подрагивали, будто прислушивались к дыханию комнаты, а в углублениях коры мерцали крошечные росинки, переливаясь в рассеянном свете.

Алёна медленно подошла, чувствуя, как сердце стучит где‑то в горле. Она уже догадывалась, что увидит, но всё равно замерла, едва её взгляд упал на отражение.

В зеркале была не она.

Вместо привычного лица – тонкие, почти хрупкие черты. Кожа – прозрачная, с лёгким розоватым подтоном, будто сквозь неё пробивался свет изнутри. Но главное – глаза. Огромные, фиалковые, с вертикальными зрачками, напоминающими кошачьи. В их глубине таилось что‑то древнее, нечеловеческое – будто в этих радужках плескалась сама суть леса, его тишина и тайна.

Ниже – шея, изящная, с едва заметными жилками, пульсирующими в такт дыханию. Плечи, узкие, но с чёткими линиями, будто выточенные из слоновой кости. А за спиной…

Крылья.

Не пернатые, не похожие на птичьи, а как у стрекозы: полупрозрачные, переливающиеся всеми оттенками опала и аквамарина. Тонкая, почти невидимая сеть прожилок пронизывала их изнутри, создавая замысловатый узор – то ли ветвистое дерево, то ли россыпь звёзд. Края крыльев были чуть темнее, с лёгкой каймой цвета расплавленного золота, а в центре, ближе к спине, мерцали крошечные блики, словно внутри них тлели искорки света.

Они были сложены, прижаты к спине, но даже в покое дрожали, будто реагировали на малейшее движение воздуха. Когда Алёна невольно подняла руку, крылья в отражении повторили жест: мембраны шевельнулись, затрепетали, и на их поверхности пробежала волна переливающихся оттенков – от нежно‑розового до глубокого бирюзового. Казалось, они дышали, жили своей собственной жизнью, отзываясь на её эмоции.

Она пригляделась к деталям. На виске – тонкая, почти невидимая татуировка в виде листа, её контуры слегка светились. В волосах, цвета расплавленного серебра, запутались крошечные цветы, похожие на звёздочки. Даже ресницы казались длиннее, чем прежде, и отбрасывали на щёки причудливые тени.

«Элара?» – непроизвольно вырвалось у неё.

Имя всплыло из глубин памяти, как забытый сон. Оно звучало правильно – слишком правильно, чтобы быть случайностью. Но вместе с ним пришло и другое ощущение: это тело не было чужим. Оно знало её. Кости помнили движения, мышцы хранили память о жестах, а пальцы – о прикосновениях к ткани.

Алёна провела рукой по раме зеркала. Ветви под пальцами оказались тёплыми, живыми, с лёгкой пульсацией, будто внутри них текла невидимая кровь. Отражение повторило движение, но в последний момент пальцы коснулись не дерева, а собственной щеки – прохладной, гладкой, не её.

Вернувшись к столу она увидела письмо. Плотная бумага с гербом в виде перевитых нитей. Дрожащими руками Алёна развернула лист.

«Уважаемая мастерица Элара Шелкопряха,

В связи с неисполнением обязательств по заказу № 472, уведомляем Вас о возможном изъятии мастерской и материалов в течение трёх лун.

Просим предоставить образцы работ для проверки качества до наступления полнолуния.