Сказание о Колодце желаний

У котла стряпала Астильба. Отдохнувшая хозяйка болота выглядела лучше, чем при первой встрече. Черные волосы она перевязала платком, в глазах теперь не было безграничной тоски, как недавно, щеки порозовели, а в углах губ выпрыгнули премилые ямочки.

– Вижу, пар был легкий, – улыбнулась она. – Садитесь, похлебка сегодня удалась на славу.

За столом уже собрались дети. Маленький Нико болтал ногами, Нэли и Тиа завалили Кэссиану вопросами, на которые она отвечала звонким, переливчатым голосом. Серус порадовался, что дева-рыцарь наконец смогла отпустить тревоги и веселилась в компании детей. Только Томми бегал от огня, у которого хлопотала Астильба, к столу, расставляя блюда. Пока Джедон с Серусом усаживались на лавку, Камрин украдкой подошел кженщине.

– Хозяйка, возьми за помощь, – он тронул её за плечо и протянул стеклянный флакон, один из немногих уцелевших в битве с болотной живностью. – Тут отвар из кровохлебки, меда и еще некоторых трав. Укрепит кровь и вернёт силы как теперь, так и впредь.

– Мне не нужна плата за добро, – миролюбиво качнула она головой. – Я приютила вас без мысли о выгоде.

– Не люблю ходить должником. Возьми, – не дожидаясь очередного отказа, он сунул зелье в карман фартука. – Ты явно не первый раз режешь руки.

– Вы лекарь, с собой лечебный отвар носите?

– Нет. Сам пользуюсь, вот и ношу.

– Храни вас Лаи́са[4], – пролепетала Астильба, смущенная подарком. Было видно, что она не привыкла что-либо получать за свою доброту.

Густая похлёбка из рыбы с крапивой и диким луком одним своим видом вызвала дружный вой голодных животов. Румяные пропахшие дымком лепешки из грубой ржаной муки и миска кисловатой брусники с мёдом разнообразили съестное богатство. Право слово, угощали их по-королевски! И мясо жирного болотного бекаса[5] тут было, и щука, и золотистые солёные рыжики в берестяном туеске. Миска брусники была самым сладким угощением.

– Кушайте, не стесняйтесь, – улыбнулась Астильба, выставив на стол потрескавшийся глиняный кувшин, и разлила по кружкам мутноватый берёзовый сок. – У нас обычай таков: кто пришёл – тому и кусок найдется. Благо, болото щедрое – и рыбы хватает, и кореньев.

Первым на еду набросился Камрин, уминая за обе щеки, будто годами не ел. Серус диву дался: он то думал, что колдуны только водой питаются да отварами своими. Джедон же лучился нескрываемой радостью от того, что брат ест с аппетитом. А вот Кэссиана вкушала блюда медленно и неторопливо, приступив к ним, только когда прочла молитву Лемеа́ру, и весь ужин кидала неодобрительные взгляды на своих спутников: все трое этикетом беззастенчиво пренебрегали. Сидевшая рядом с ней Астильба на то лишь легко посмеивалась: видно, она тоже не знала рыцарских застольных правил.

– Хозяйка, да у тебя тут настоящая обитель! – Серус потянулся за лепешкой. Их на столе была целая стопка. – И как ты всех прокормить умудряешься, да ещё так сытно?

– Болото кормит… если знать, где рыбу ловить да коренья копать. Младшие на грядках помогают. А те, кто постарше, – на птиц ходят, – ответила Астильба, не поднимая глаз. – Не хуже других живём.

Томми время от времени подкладывал остальным детям еды, вытирая вертевшейся Нэли рот, когда она особенно сильно пачкалась похлебкой.

– Какой ты домовитый, – похвалил парнишку Серус. – Настоящий помощник.

– Он ведь старший, – просто сказала Нэли, перепачкавшаяся в бруснике. – Раньше старшим был Бра́йан, но он ушёл в лучшее место.

– Твой сын погиб? Мне жаль, – скорбно проговорил Джедон, сочувствие его было неподдельно. – Я мог бы зачитать молитву, ежели это произошло недавно. Чтобы он смог переродиться скорее и с лучшей судьбой.

– Ох, нет, – Астильба благодарно погладила его по плечу. – Не стоит. Брайан не погиб, он просто ушёл. Дети живут со мной, только пока не смогут защитить себя сами.

– А потом тётушка выводит нас в деревню, – кивнув, продолжил Томми. – Я уйду этим летом, тогда Тиа станет старшей.

– А потом Нэли, а за ней Нико, – подхватила Тиа. – А после ещё кто-то, кого тётушка принесёт из болота. Но только маленькие, вы с нами остаться не сможете, – словно извиняясь, потупила взгляд девочка и прижалась к Астильбе.

Хозяйка болотного дома поправила спутавшиеся пряди на голове ребёнка, движения её рук были чёткими и безликими, будто она перевязывала тростниковый сноп, а не гладила дитя. Серус вспомнил, что пару лет назад на окраине Монпельма нашли восьмилетнего парнишку. Тот не помнил ничего, кроме имени – кажется, именно Брайаном он назвался, – и так как его родни не нашлось, мальчишку в подмастерья забрал кузнец. Верно, деревней, куда Астильба уводит подросших детей, и называла Тиа городок Монпельм. Пару веков назад он и правда был деревней.

– Как ты связана с Хозяином леса? – в лоб спросила Кэссиана, закончившая трапезу.

Астильба вздохнула, улыбка её поникла. Она глянула в глаза Кэссиане, перевела взгляд на Камрина, затем на Джедона и Серуса. Поняв, что никто из гостей не собирается заминать вопрос, оглядела притихших детей.

– Томми, умой Нэли, а потом идите, – отослала она детей, те без ропота полезли на чердак. Подождав, пока шорох наверху стихнет, Астильба повернулась к гостям и начала свой рассказ.

***

Случилось это много лет назад, но помню, как ежели было то вчера. Я жила на самом краю Монпельма, тогда ещё простой деревушки, а не того проклятого места, что знают теперь. Из окон домика моего видно было Спокойное озеро, и любила я смотреть на его тихие воды. Но его спокойствие было обманчивым, как и красота той, что жила на его берегу.

Её звали Ансэ́ла, водная колдунья. Она была красива, словно принцесса, золотоволосая, статная, не знавшая мужа. Глаза её светились как две звезды в безоблачную ночь. Говорили, что она любимица Повелителя ночи, что сила её страшная, что каждую ночь ложится она на воды озера и заклинает рыбу, чтоб та послушно шла в сети рыбакам. Верили мы, что от её говоров колдовских улов всегда был у мужчина наших. Я же видела, как смотрел на неё Вейлан. Мой Вейлан, пастух с сердцем, открытым, как степной ветер. И я видела, как это сердце захватила водяная колдунья.

В то лето особенно сблизились они. Вейлан приходил на берег озера каждый день. Я наблюдала, как они неразлучны, как он дарит ей цветы, а она, смеясь, вплетает их в свою золотую косу. А потом опустел берег Спокойного озера, исчезла колдунья с первым холодным ветром, куда – не знаю. Долго горевал Вейлан, но муки души не могут длиться вечность. И с той поры сердце его, опустевшее и раненое, наконец увидело меня.

Он потянулся ко мне. Говорил, что я свет его, только не яркий от звёзд, а теплый, как от очага в доме. Я верила, млела под руками его и готовила для него лучшие свои блюда. Ими и удержала его у себя. Следующим летом он подарил мне желтое платье, и мы стали жить как муж с женой. Я носила под сердцем его ребенка и была счастлива, хотя и замечала тень, что Ансэла оставила в его глазах. Он всё ещё ходил к озеру, и я понимала – не за рыбой.

В ту роковую ночь, когда гром стучал копытами Лемеа́ровых коней[6], в наш дом явился гость. На пороге стояла Ансэла, но не та красавица, а старуха, сутулая и седая. Говорила со мной, будто Вейлана не видела, поздаравила со свадьбой и скорым ребенком. Просила лишь одного: отпустить Вейлана на её берег в последний раз. Он не хотел покидать дома, но я, наивная, не заподозрила зла и отпустила его к ней. Знала, что прежде любил он её, но верила его слову, что не обидит моего сердца никогда. Муж не вернулся наутро, не пришёл и ночью, а вместо чистого Спокойного озера забулькало на окраине Монпельма болото. Рыба в деревне больше не водилась, и говорить начали, что то – месть водной колдуньи. Ходили слухи, будто, сговорившись с лукавым богом, Ансэла погубила и неверного любовника, и всю деревню вместе с ним, а затем и сама погибла от рук своего повелителя.

Невыносимы были слухи эти. Я на сносях искала мужа по всей деревне. Любовь, глупая и слепая, привела меня прямо в трясину. Я брела по сумрачной топи, не зная, сколько прошла, и вдруг земля под ногами дрогнула. Из чёрной жижи поднялось нечто огромное, страшное. Сразу узнала я родные глаза Вейлана, зелёные, яркие, двумя огнями прожигали они насквозь. Я тут же поняла, что слухи не врали: околдовала колдунья мужа моего и деревню нашу. Вскрикнула я и бросилась, но не прочь – к нему. Любовь моя была так крепка, что не растаяла перед страшным ликом прежде красивого мужа.

– Вейлан, милый, я нашла тебя, – кричала ему, и слёзы холодили мои щёки.

Муж, ставший чудовищем, не признал своей нежной жены. Тяжелая лапа-дерево обрушилось на тело хрупкое, придавила, вгоняя в густую хлябь. В последний миг взмолилась я богине лун. Молила Лаи́су не о жизни, молила о праве остаться с тем, кого любила. Быть с ним, чего бы то ни стоило.

И богиня вняла. Вейлан вдруг замер, в его глазах мелькнул ужас узнавания, и он убрал лапу. Но плата за его разум и моё спасение была ужасна. Не успела дрожь покинуть моё тело, не успели руки обнять любимого, как холодные пальцы лунной богини проникли в нутро, и в один миг утихли толчки ещё не рождённого дитя. Забрала Лаиса ребенка и унесла его душу в свой лунный сад, где не ведомо ни горе, ни боль.

Вопль раненого зверя пронесся по болоту. Но не монстр выл так – мать, потерявшая сына. Этот звук был болью, что вывернула душу наизнанку, оставив после себя лишь ледяную, беззвучную пустоту. Ту, что приходит изнутри. И тогда богиня явилась во плоти.

– Любовь привела тебя сюда, любовь и в муку низвергла. Ради него, – длинный бледный палец указал на Вейлана, – ты отдала всё, так не люби же никого, кроме него. Ни детей, ни людей, ни себя саму. Служи мне, и одарю тебя милостью, но не смей любить иных, иначе заберет любовь у тебя и мужа, и душу.

Она исчезла. А я осталась с пустотой в чреве и камнем в груди вместо сердца. С тех пор люди зовут Вейлана Хозяином Болота, а меня – его Хозяйкой. Я не могу оплакивать свою судьбу. Не могу проклинать Ансэлу. Мне позволено лишь жалеть того, кто стал чудовищем, и спасать тех, чьим душам ещё рано покидать этот мир. И не любить больше никого. Никогда.

***

– Лунная матерь поведала, как я могу вернуть любимому разум, пусть и на время, – поджав губы, проговорила Астильба. – Когда Майни́н[7] выходит на небо в одиночестве, даю мужу кровь, чтобы жил он, а вместе с ним и я. Иной раз выходит мне спасти заплутавших, как вы… Остальных же участь хуже: их души болотным ветром развеет, а по ночам зажигаются они над водой блуждающими огнями.

Повисло тягостное молчание, никто не смел заговорить. Серус утешающе накрыл лежащую поверх стола руку женщины своей. История несчастной любви тронула его сердце. Горе Астильбы было настолько сокровенное, что он не решался и подумать написать о ней песню. Кэссиана отвела взгляд. В лице Джедона читалось безграничное сочувствие, Серусу давно было ясно, что у этого великана самая чуткая душа среди них.

– Твой сын… Уверен, он переродился с лучшей судьбой, – кивнул он Астильбе, будто знал судьбу её сына. – Может, каким дворянином али плотником.

– Я бы желала, чтоб он владел даром, – Астильба улыбнулась воспоминаниям. – Когда носила его, представляла сильным, способным волхвом. Он бы лечил раны и заговаривал кровь.

– Плохая судьба – с даром родиться, – качнул головой Камрин. – Живём мало, помрём гадко. Уж лучше бездарем. Те хоть свой век доживают в покое.

– А дети? – Кэс увела разговор подальше от колдовства. – Они зовут тебя тётушкой, и ни один не похож на тебя.

– Я служу Лунной матери и чту её законы, – пожала плечами Астильба. – Богиня гневна к детоубийцам. Раз один такую повстречала – едва не придушила. Очнулась – младенец на руках. Теперь всех подбираю, ращу, а на восьмое лето вывожу к деревне.

– Ты делаешь благое дело, луноподобная, – одобрительно кивнул ей Серус, припомнив, как служительницы богини Лаисы, жрицы культа трех лун, себя называют. – И сердце твое самоотверженно.

– Не хвали меня. Кто-то должен искать заблудших и защищать слабых, – Астильба проговорила ровно, не смутившись от похвалы.

– Почему ты не уйдешь? – Камрин провёл ладонью по грубой поверхности стола, кожей считая зарубки-насечки. – Жрицы Лаисы с местом не связаны, детей ты можешь спасать и в Монпельме, да и монстр твой не твой муж уже.

Холодные слова попадали прямо в цель. Серус сжал кулаки. Камрин размышлял разумно, но жестоко. Как можно так говорить несчастной женщине, что спасла их, накормила и обогрела?! Неужели не нашлось в колдуне совести и ума, чтобы смолчать?!

– Не говори так! – Астильба громко стукнула чашкой по столу, поднялась со скамьи, глядя на него сверху. – Мой Вейлан не монстр, и разум он не утратил. Иногда он приходит к хижине, зовёт меня по имени. В те ночи мы говорим, как бывало прежде, а поутру он оставляет у порога… – она запнулась, поджала губу, – оставляет вещи для детей. А я… я просто не могу оставить его тут одного.

Тишина. Мутная, как березовица в кружках. Тяжелая, как взгляд, которым трое путников одарили колдуна. В ней тихо слышался детский голос с чердака.

– Иногда мне кажется, что Лаиса не спасла меня, а наказала, – Астильба опустилась на скамью, смотрела на Камрина. Будто вела диалог только с ним. – Она доверила мне этих малых, но запретила любить. Знаешь, что хуже болотных тварей? Ребёнок, который зовёт тебя матерью, а ты не смеешь ответить.

– Быть тем ребенком – вдвое горше. – Камрин отхлебнул березового сока, поставил кружку.

Ровный холодный голос, точно такой же, каким он расспрашивал Астильбу миг назад. Но зрячим глазом Серус заметил: пальцы его сжались в кулак под столом. И Джедон резко повернулся, будто уловил что-то, недоступное другим.

– Кам… – его рука тяжело легла брату на плечо.

– Что? – он отстранился, сделав вид, что поправляет рукав. – Я просто болтаю.

– Горше? – хмыкнула Кэс, подперев рукой подбородок. – Может. Но мёртвые в топи пострашнее будут.

– Уже поздно, забирайтесь на чердак, – резко переменила тему хозяйка. – Там выспитесь, а утром я вас выведу на тропу.

Чердак был больше, чем казалось снизу. Устеленный шкурами зверей пол походил на огромную теплую лежанку. Круглое окно пропускало свет уже взошедших лун. Дети разлеглись на мехах, но не спали.

– Тётушка, они хотят песню, – то ли пожаловался, то ли доложил Томми.

– Дядюшка бард, спойте, – потребовал самый младший из них.

– Просим, просим, – поддержали девочки.

Серус улыбнулся и даже не стал поправлять мальчишку, что он не бард, а певец. Ему в радость петь, и не важно где: в замке господина, в таверне али для детей. Получив дозволение хозяйки, он уселся в угол и затянул.

В тени розовых кустов,Когда шепчутся луны с звездой,Позабыв строки своих стихов,Вздыхал бард о Королевне молодой.

Серус начал с легкой мелодии, звуки которой наполнил чердак мягким и теплыми нотами. Они обволакивали людей, приглашая их забыть о заботах, о тревогах и страхах. Две из трех лун освещали его лицо, синий и белый луч плясали на нём.

Королевна светла, как звезда,Но нет вальсов, вина и веселья.Дни свои коротала одна,Словно узница. В замке – как в келье.

Рядом с ним сидела Кэссиана. Она устроила голову на сложенных поверх колен руках и смотрела спокойными глазами. Дети слушали, открыв рты, особенно заворожены были девочки.

О, ответь, моя королевна,В душе жар – то есть волшебство,И для вида пускай ты смиренна,Сердце к земным законам слепо́.

Камрин, пристроившийся у дальней стены, делал вид, будто спит, но Серус знал, что его сонные уши ловили каждый аккорд, а рыжие ресницы вздрагивали с каждой высокой нотой. Джедон лежал подле брата, в такт мелодии качая ногой.

Король дочку хочет отдать,Что нежна и так утончёна,За того, кто сумеет гору во мгле отыскать,Кто убьёт костяного дракона.Рыцарь двинулся в путь, за наградой спеша,Ведомый жаждой великой славы.У влюблённого барда болела душа,Словно сушёные горькие травы.

Это была любимая баллада Серуса. О любви, о счастье, о боли и о разлуке. О том, что не должно было случится и за что придётся рано или поздно расплатиться.

Королевна бывала с ним до утра,Он ласкал её губы несмело.Всё ж расстаться влюблённым настала пора:Пал дракон – сделано дело!Рыцарь взял королевну драконьею кровью,Нелюбовью её не гнушался.Кто-то должен уйти. Этой ночьюНа пиру бард с любовью прощался.

Последний куплет – расставание влюблённых под натиском судьбы – давался ему особенно тяжело. Боль, о которой он пел, переполняла певца, проникала в тело и душу. Обычно, когда исполнял эту балладу, Серус оглядывал зал в поисках того, на что можно кинуть взгляд, чтобы не дать чувствам овладеть собой. Сейчас он наткнулся на внимательные глаза Кэссианы, в которых отражались те же чувства, о которых пел он.

Я люблю тебя, моя роза,Но теперь ты навеки с ним,Звёзды стихли, ветер голос уносит,Волшебство превращается в дым.Его горе по свету носит,На губах умирает стих.Королевна под сердцем носитЖар любви, что навеки утих.

Когда прозвенела последняя нота, дети уже спали. Астильба безмолвно одобрила, дабы громкими хлопками не потревожить их. Джедон молчаливым знаком похвалил песню, повернулся на бок и тут же захрапел. Одна только Кэссиана осталась неподвижно сидеть, будто чары певца всё ещё витали над нею.

– Как дивно, – прошептала она одними губами, – но грустно.

– Да, – шепотом согласился Серус. – Я её всегда любил за это.

– У меня такое ощущение, будто я эту историю уже знала, – призналась она тихо. – Не слышала раньше, но в сердце будто отзывается. Понимаешь?

Он понимал. Каждую свою песню он не просто чувствовал – проживал, и потому понимал Кэссиану лучше кого бы то ни было. Наверное, даже лучше её самой, ведь она – он слышал это в её словах, видел в глазах цвета северной стали – она ещё не до конца осознала, о чем говорит сейчас. Единение душ под лунным светом сквозь тусклое окно – вот что произошло между ними этой ночью на чердаке в болотной хижине.

Чарующий момент исчез, когда Кэссиана зевнула. Завтра предстоит тяжелый путь по болоту, и выспаться было разумно. Кэссиана легла, а Серус продолжил сидеть, глядя на неё, и сердце его трепыхалось, грозясь улететь туда, куда давно улетел его друг сокол.

***

[1] Котта – европейская средневековая туникообразная верхняя одежда с узкими рукавами

[2] Рунта – богиня дождя озер и рек. Относится к пантеону ночных богов.

[3] Гридма́ры – раса, созданная темным богом Эзуру. Живут в подземных и наземных городах Неведаллира. Мастера, рудокопы, кузнецы, ювелиры и разных дел мастера.

[4] Лаиса – богиня страсти, вожделения, женщин и жертв обмана или измены. Относится к пантеону ночных богов.

[5] Бекас – вид птиц семейства бекасовых. Обитает в том числе на болотах.

[6] Кони бога Лемеара скачут по небу, и звук их копыт громом звучит в мире смертных.

[7] Одна из 3 лун Палавраса – Мену́лис (Золотой рог), Волья́на (Бледная ликом), Майни́н (Голубой рог). Луны – дети богини Лаисы, погибшие в Первую Войну богов и вознесенные богиней Ма на небо. Восходят по очереди.

[8] Литтир – столица империи Албанасия.

Глава 4: Дорога раскрыт