Рейвенкрофт. Страж вороньего поместья

«Но если технологии бывают опасны, то только потому, что они находятся не в тех руках. Я верю, что наши разработки важны, и могут когда-нибудь пригодиться. Не знаю, сынок, будет ли у тебя причина рисковать подобным образом. Может быть, тебе потребуется вернуть в этот мир кого-то, без кого он не должен оставаться. Может, тебе придется самому вернуться, чтобы завершить начатое. Если решишь воспользоваться обратным вектором, знай, нельзя тянуть целую душу из Перехода, это разрушит и ее, и Узел, и все вокруг. Можно попытаться вывести часть эха, ту часть, которая уже привязана к Узлу. Это потребует согласия тех, кто следит за Потоком. Мы видим только одну сторону, они — другую».

И дальше, чуть более темными чернилами:

«Я не успел спросить их, возможно потому, что боялся идти на такое взаимодействие и боялся их ответа. Если же когда-нибудь ты найдешь способ взаимодействия с Балансом, помни: каждая сделка имеет цену. И никто, кроме тебя и того, кого ты вернешь, не должен эту цену платить. Не заставляй невинных людей платить за твое любопытство или твои чувства. Слишком часто я видел, как люди прячут свою жадность и трусость за красивыми словами о жертве. Я уверен, что ты пойдешь иным путем. Иначе бы ты не носил фамилию Рейвенкрофт.

Подпись: Твой любящий отец, Альберт Р.»

Сангрия дочитала и замолчала, в архиве стало очень тихо.

— Отец Колдри… — начала она, но потом осеклась, опуская глаза на бумажные листы. Девушка перелистнула еще пару листов. Там были технические выкладки: расчеты мощности, формулы, какие-то пометки про «дополнительный клапан в канале между Узлом и сосудом». Часть этих документов я ранее видел, судя по всему. На одном была даже моя подпись на полях. Мой почерк был менее уверенный, чем отцовский, но более размашистый: «Это безумие, отец! Я не хочу в этом всем участвовать». Вот только я вообще не помнил, когда это было. Видимо, была какая-то ночь, когда отец решил частично продемонстрировать мне свои идеи, а я лишь оставил небрежную заметку, даже не вдаваясь в подробности, лишь бы он от меня отстал. В юности я был из той породы людей, которые сначала кричат «безумие», а потом все равно делают. Сейчас я явно ощущал, как история делает круг.

— Он оставил не только предупреждение, но и… разрешение, — наконец, довершила свою мысль Сангрия, на что Мортье задумчиво хмыкнул.

— Скорее, очередную головную боль. Но не могу не заметить, предупреждение он оформил красиво.

— И все-таки, мсье Альберт не закопал свои тайны на дне моря и не сжег, а лишь надежно спрятал. Знал, что когда-нибудь это может пригодиться, — снова взяв в руки письмо моего отца, Сангрия процитировала одну из фраз: — «Не заставляй невинных людей платить за твое любопытство или твои чувства»… вот только он не учел, что эти «невинные люди» иногда могут сами приходить и подталкивать к краю.

— Вы сейчас о себе, мадемуазель? — задумчиво спросил Мортье, но девушка лишь покачала головой и ничего не ответила. Сангрия какое-то время сидела молча, сжимая тубус так крепко, словно боялась, что он ускользнет и снова затеряется на десятилетия. Собрав бумаги, она аккуратно свернула их обратно в тубус, но не убрала его обратно на полку.

— Мне неуютно здесь находиться, слишком много призраков прошлого, — поднимаясь с сундука, сказала Сангрия. — В подвале хотя бы он один…

«Пока еще» — подумалось мне, и хорошо, что у меня не было сейчас возможности говорить вслух: шутки про конкуренцию среди призраков сейчас были бы неуместны. В подвале действительно было спокойнее, да и мне привычнее было находиться непосредственно возле сердцевины. У выхода из архива Сангрия споткнулась о наполовину выступающую из-под стеллажа коробку, ее лампа опасно покачнулась.

— Осторожно! — я успел задуть пламя, чтобы оно не лизнуло сухие края папок. Еще не хватало нам сжечь архив.

— Мадемуазель, будьте аккуратнее, пожар в поместье явно не входит в наши планы, — произнес наблюдавший за этим всем Мортье. — Как минимум, дворецкому такое придется не по душе.

— Ох, это уж точно, — посмотрев на потухшую лампу, выдохнула Сангрия. — Я не переживу его очередной лекции и этих всех сравнительных оборотов. Знаете ли, мсье Огюст считает меня прямым продолжением Колдри в лучшем и худшем смысле.

— Ну, в лучшем весьма спорно. А в худшем, так это наверняка, — еще раз покосившись на «место преступления», сказал я. Но отчасти мне было лестно знать, что кто-то узнает в Сангрии меня самого. Впрочем, сходство наших характеров, особенно, их не самых лучших и завидных черт, не были заметны лишь слепому.

Когда Сангрия вернулась в подвал, она положила тубус рядом с сердцевиной, словно знакомя механизм с новым набором инструкций.

— Вот, ваш отец любезно оставил нам руководство по эксплуатации, — с легкой улыбкой произнесла она, после чего вздохнула, добавив: — Жаль, что не приложил гарантийный талон.

— Гарантий в таких делах не бывает, — спокойно заметил Мортье, вновь появившись позади девушки. — Только расчеты вероятностей и уверенность в том, что вы готовы принять любую из них.

— Раз Колдри готов, то и я готова.

Ага, меня уже и не спрашивают. Или я упустил момент, когда сказал «Конечно, да, я весь в предвкушении!». Впрочем, даже если бы я мог, сейчас бы именно так и ответил, чтобы не утяжелять ее и без того переполненную голову. Сердцевина, словно понимая, что ей предстоит очередное безудержное приключение, тихо дрогнула. Свет внутри стал несколько глубже. Такое ощущение, что где-то в глубине Перехода, Старший Жнец делал пометку: «Опять Рейвенкрофт. Опять эксперименты с границами наших миров! С меня довольно, я ухожу на пенсию». Если бы моему отцу кто-то рассказал, чем в итоге закончится его «незавершенный проект», он наверняка попытался бы его сжечь. Но зная его, я почти уверен: в последний момент отец бы передумал, и все же оставил тубус на полке. Так, на всякий случай. Иногда мне кажется, что все зло этого мира делается именно «на всякий случай».

— Интересно, что бы подумал мсье Альберт, узнав, какой путь прошел его сын, чтобы дойти до его идей с пониманием, — сложив руки на груди и поглядывая в сторону тубуса с записями, произнес Мортье.

— Вероятно, уже вскипятил бы целый чайник негодования, — заметил я. На мгновение я задумался о том, что всегда считал — после смерти, на границе между мирами, наши усопшие родственники встречают нас. Я до сих пор не могу сказать определенно, рад я или нет, что своих отца и мать я в Переходе не увидел. Отец-то наверняка мне бы такого подзатыльника отвесил, что летел бы я через весь Поток… Они прожили хорошую и честную жизнь, смысла оставаться им между мирами не было. Наверняка уже выбрали себе новое воплощение, и живут себе припеваючи, даже не вспоминая о том, что когда-то были родителями у такой взбалмошной души, которая свой покой обретет еще явно не скоро.

— Вы просто копия своего отца, Колдри, — зачем-то решил подкинуть дров в мое лирическое настроение Мортье, но я никак на этот вброс не отреагировал. Вслух, конечно. Иногда признание очевидного ранит больше, чем обвинения.

Сангрия тем временем достала из тубуса какие-то чертежи, связанные с тем самым «обратным вектором», и разложила их на столе. Лампа осветила тонкие линии, стрелки и пометки. Девушка провела пальцем по стрелкам.

— Если я правильно понимаю, сердцевина записывает «эхо» во время жизни. Жесты, голос, привычки… В случае Колдри, еще и часть сущности. То есть, Стража. Мсье Рейвенкрофт пишет, что можно попробовать вывести часть этого эха обратно, — девушка постучала по силуэтам на чертеже. — Но только через устойчивый Узел. Без него все развалится. Узел — это сам Колдри, сердцевинный механизм, и отчасти само поместье. Если я правильно понимаю, что подразумевал под этим понятием сам мсье Альберт.

Дом, как будто в знак согласия, тихо проскрипел балкой где-то в глубине. Не угрожающе, скорей, как старик, поправляющий одеяло. Мортье подошел ближе к столу, глядя на чертеж.

— Хм, интересно. Отец мсье Колдри всегда знал больше, чем говорил. Он понял, что душа — это не монолит, а набор слоев и связей.

Жнец провел пальцем по одной из строчек: «Не весь объем! Только эхо (паттерн), не полноценный переход». А меня просто перекосило, когда я в очередной раз увидел слово «паттерн». Сколько же раз я слышал его в детстве, и в какой-то момент начал буквально ненавидеть! «Ты повторяешь один и тот же паттерн поведения, Колдри» — говорил мне отец. Вполне возможно, что уже тогда он думал об архитектуре души. Но это лишь мои догадки, конечно.

— Для нас, — продолжил Мортье, — душа выглядит как… сложный узор. Всполохи света, тени, куски памяти, привязанности и страхов. Ваш сердцевинный механизм научился «снимать оттиск» части этого узора. Мсье Колдри отдал туда большую долю человеческой части, оставив демоническую как опорную структуру. И теперь мы хотим сделать обратное: взять часть Стража, который уже связан с Узлом, и направить ее… не подскажите, куда, мадемуазель?

— В сосуд. То есть тело, — руки Сангрии задрожали. — Живое.

— Живое, — эхом отозвался Жнец, — или то, что способно имитировать жизнь настолько достоверно, чтобы Поток не отторг это как чужеродный предмет?

Сангрия снова опустила взгляд на бумаги, ее брови сошлись на переносице.

— Здесь есть отдельный лист, — сказала девушка, вчитываясь в мелкий убористый почерк отца. — «Создание искусственной матрицы. Каркас из облегченных сплавов не способен удержать эфирное давление, потребуется интеграция органических проводников. Необходимо встроить в сосуд био-амортизаторы, чтобы предотвратить сбой механики при эмоциональных пиках…»

Био-амортизаторы? Это он о чем вообще? Мне что, матрасы из гусиного пуха в суставы запихают, чтобы я при ходьбе не скрипел?

— Я понимаю лишь слова по отдельности, — устало выдохнула Сангрия, потирая виски, — но вместе они складываются в какую-то тарабарщину. «Синхронизация нервных волокон с пневматическими клапанами»… «гальваническая жидкость вместо смазки»… Мсье Альберт был гением механики, но здесь он полез в анатомию. Чтобы собрать это все, нам нужен кто-то, кто понимает, как работает человеческое тело.

— Найти хирурга, который согласится сшивать плоть с шестеренками, не задавая лишних вопросов — задача со звездочкой, должен сказать вам, — философски заметил Мортье. Именно в этот момент, словно сама судьба решила вмешаться в подвальный мозговой штурм, на лестнице послышались торопливые шаркающие шаги. В подвал, нервно озираясь по сторонам, спустился Пьер. Он терпеть не мог это место, особенно после визита королевского комиссара, и всегда старался держаться поближе к двери.

— Мадемуазель Лоран, — выпалил Пьер, теребя пуговицу на жилете. — Там в мастерскую прибыл доктор Леру. Требует вас. Мсье Баптист уже готов запустить в него гаечным ключом, потому что доктор снова жалуется, что его заказ… цитирую: «не обладает должной гибкостью в фалангах»!

Сангрия моргнула, переваривая услышанное. А затем в ее глазах вспыхнул тот самый безумный огонек, который обычно предшествовал моим самым большим прижизненным проблемам.

— Доктор Леру, — медленно, с расстановкой произнесла она, глядя на чертежи. — Ну конечно!

О, я навел справки об этом потрошителе-энтузиасте, спасибо Потоку. Доктор Гастон Леру был личностью в Лионе небезызвестной, с недавних пор. Долговязый, нескладный, с вечно всклокоченными редкими волосами и щеточкой нелепых усиков над верхней губой. Но главной его чертой были круглые очки в толстой металлической оправе, из-за которых его глаза казались неестественно огромными. Он разговаривал исключительно звонким, почти театральным тенором, при этом размахивая длинными руками так активно, что находиться с такой ветряной мельницей рядом было попросту травмоопасно. Врач, хирург, и по совместительству — сумасшедший исследователь, который спускал все свое состояние на заказы в нашей мастерской. В этот раз он заказал у Баптиста «ассистента для деликатных вскрытий» — многосуставчатую механическую клешню, которая должна была удерживать хирургические расширители во время операций. Когда Сангрия поднялась в мастерскую (Мортье благоразумно остался в подвале, сославшись на то, что «эту часть спектакля он предпочтет наблюдать издалека»), Леру как раз активно жестикулировал перед багровым Баптистом.

— Мсье Ардуан, дорогой мой, вы мастер с золотыми руками! — звенел доктор Леру, размахивая механической клешней прямо перед носом старого механика. — Но поймите же, человеческая плоть не терпит таких жестких углов. Здесь нужен шарнир, имитирующий лучезапястный сустав, иначе мой металлический ассистент просто порвет пациенту селезенку!

— Если ваш пациент дожил до того, что вы лезете к нему в селезенку подобными железяками, то отсутствие шарнира на них — его наименьшая проблема! — рявкнул Баптист.

— Доктор Леру, — мягко, но уверенно вмешалась Сангрия, выступая вперед. — Рада вас видеть.

Доктор тут же развернулся на каблуках, едва не сбив со стола кувшин с водой своими локтями.

— Мадемуазель Лоран! Прелестная, как и всегда, — он отвесил ей преувеличенно галантный поклон. — Представляете, ваш мастер отказывается понимать тонкости человеческой физиологии.

— Возможно, потому что мы тут специалисты по металлу, — ответила девушка, подходя ближе. — Но, знаете, доктор… у меня есть к вам один вопрос. Сугубо теоретического характера.

Баптист, почувствовав неладное, прищурился.

— Мадемуазель, — с нажимом произнес старик. — Не стоит забивать голову уважаемого доктора нашими… внутренними проблемами.

— О, напротив, напротив! — Леру поправил съехавшие на нос очки, его глаза за стеклами загорелись неподдельным интересом. — Я обожаю теоретические вопросы! Особенно те, от которых мсье Ардуан так очаровательно бледнеет. Спрашивайте.

Сангрия выдержала секундную паузу.

— Если бы вам предложили взглянуть на чертежи, объединяющие сложнейшую часовую механику с кровеносной и нервной системами человека… Вы бы смогли сказать, насколько вообще жизнеспособно это?

Леру замер. Его руки, до этого постоянно находившиеся в движении, повисли вдоль туловища, как у тряпичной куклы.

— Совмещение плоти и металла? — голос доктора внезапно потерял всю свою звонкость, став тихим и почти благоговейным. — Синтез гальванизма и шестеренок? Мадемуазель Лоран… это…

— Вы сошли с ума! — взорвался Баптист, делая шаг к девушке. — Мадемуазель, вы не можете пустить его туда, это наследие мсье Рейвенкрофта!

— Мсье, вы сами сказали, что нам нужен «носитель алхимических знаний», — твердо отрезала Сангрия, глядя старику прямо в глаза. — Если мы хотим сделать все грамотно, нам придется довериться тому, кто не упадет в обморок от обилия терминов на бумаге. Доктор, прошу за мной.

Я скользнул следом за этой процессией. Леру спускался по каменной лестнице так, словно его вели в саму сокровищницу мироздания. Когда Сангрия открыла дверь и свет упал на сердцевинный механизм и разложенные на столе старые бумаги, доктор издал звук, похожий на всхлип. Он не обратил внимания ни на пыль, ни на гнетущую атмосферу подвала, Леру буквально подлетел к столу, схватил первый попавшийся чертеж и впился в него взглядом. Сангрия стояла рядом, скрестив руки на груди, а Баптист маячил в дверях, выглядя так, будто он был готов в любой момент запереть всех здесь, поджечь поместье и сбежать в другую страну с поддельными документами.

— Невероятно… — шептал Леру, быстро перебирая листы. Его тонкие пальцы то и дело порхали над схемами. — Поразительно! Ваш бывший хозяин был абсолютным безумцем, мадемуазель. Это гениально!

— Вы понимаете, что там написано? — с надеждой спросила Сангрия.

— Ну разумеется! — доктор резко обернулся, его глаза сияли. — Автор сего проекта столкнулся с проблемой отторжения. Если поместить нематериальную матрицу, ну, скажем, сгусток энергии в металлический корпус, она сойдет с ума. Металл не пластичен, он не проводит эфир должным образом.

Доктор схватил карандаш и начал возбужденно чертить прямо поверх отцовских набросков. Я едва удержался, чтобы не скинуть ему на голову чернильницу с полки за такой акт вандализма.

— Чтобы матрица приняла энергию, нужна адаптивная среда! — Леру энергично застучал грифелем по бумаге. — Вот эти «био-амортизаторы», это резервуары с синтетической жидкостью, заменяющей кровь. Амортизация здесь — это гашение эмоциональных всплесков. Когда сущность испытывает гнев или радость, чистая механика просто разорвет шарниры от перепада давления. Нужны искусственные мышцы, способные сокращаться. Требуется система искусственных нервов из тончайшей медной проволоки, покрытой специальным биологическим составом, чтобы проводить импульсы от некоего кристалла к конечностям.

Леру снял очки, протер их дрожащими руками и снова водрузил на нос.

— Ваш мсье Рейвенкрофт подошел к самому краю пропасти, — с придыханием сказал он. — Но он был только инженером и не знал, как создать эти биологические узлы. А я… О, мадемуазель Лоран! Я годами изучал труды Луиджи Гальвани, препарировал ткани, пытаясь заставить их реагировать на эфирные токи.

Доктор посмотрел на Сангрию, в его нелепом лице сейчас было столько неподдельной серьезности, что даже мне стало не по себе.

— Если вы дадите мне доступ к этим чертежам и вашим мастерским… — голос доктора Леру упал до хриплого шепота. — Клянусь, я соберу для вас этот сосуд. Я создам «искусственную матрицу»! Ставлю на кон свою врачебную лицензию, это будет венец творения!

— И вы даже не спросите, для кого именно мы собираемся строить это тело? — тихо уточнила Сангрия.

Леру рассмеялся — коротко, нервно и абсолютно счастливо.

— Мадемуазель, когда перед ученым открывается возможность переписать законы физиологии, имя пациента — это последнее, что его интересует.

«Отлично, — мрачно подумал я, наблюдая, как Сангрия обменивается с доктором решительными кивками. — Меня собирается воскрешать человек, которому абсолютно плевать, кто я такой, лишь бы мои био-амортизаторы не протекли на дорогой ковер».

— И все же, доктор, думаю, что имя пациента вас весьма заинтересует, — голос девушки прозвучал ровно, но я уловил в нем легкую напряженность. Она сделала шаг, загораживая собой стол с чертежами, словно призывая Леру вернуться с небес научных открытий на сырой подвальный камень. — Потому что мы собираемся вернуть в этот мир Колдри Рейвенкрофта.

Доктор Леру замер с поднятым карандашом. Его театральная улыбка медленно сползла с лица, сменившись выражением глубочайшего недоумения. Он поправил очки, словно надеялся, что проблема в диоптриях, а не в его слухе.

— Мсье Колдри? — переспросил он, звонкий тенор доктора дал легкого петуха. — Того самого наследника? Но, мадемуазель Лоран, при всем моем уважении к гальванизму… я врач, я видел полицейские отчеты в прессе. Там была пуля в висок, вышибленная теменная кость и необратимые повреждения коры головного мозга! Я, конечно, могу собрать великолепный протез, но воскрешать куски плоти, которые уже три года кормят червей на фамильном кладбище — это к некромантам, а не ко мне.

Спасибо за подробности из полицейского отчета, доктор. А то я как раз начал забывать, как не эстетично выглядел мой уход.

— Так нам и не нужно старое тело, — Сангрия даже не моргнула, выдержав эту анатомическую тираду. — Нужно… новое. То самое, чертежи которого вы сейчас держите в руках. Сосуд, который сможет принять и удержать его душу.

Леру захлопал глазами, переводя взгляд с девушки на старого механика, который уже едва ли не крестился в дверях.

— Вы, должно быть, шутите, — пробормотал он. — Душу? Мадемуазель, наука допускает существование эфирного поля, но поймать разум умершего человека… это спиритизм для бульварных салонов. Души ведь, они рассеиваются после смерти…

— Только не в том случае, если их перехватывает сердцевинный механизм, — Сангрия отступила в сторону, указывая рукой на массивную установку. — Мсье Рейвенкрофт не просто умер. Часть его сущности привязана к этому кристаллу. Он стал Стражем этого Узла, удерживая границу между миром живых и Потоком мертвых. И сейчас он нас прекрасно слышит, просто ответить не может.

Чтобы не быть голословным и подтвердить слова моего личного адвоката по потусторонним делам, я сосредоточился. Это было несложно, просто легкий толчок энергии. Кристалл в сердцевине, до этого мерцавший тусклым матовым светом, вдруг вспыхнул насыщенным теплым сиянием, пульсируя в ритме спокойного человеческого сердца.

Доктор Леру выронил карандаш, тот со стуком покатился по каменному полу, но врач этого даже не заметил. Он медленно, словно под гипнозом, подошел к механизму, снял очки и уставился в глубину стекла.

— Боже мой… — выдохнул он. Его руки мелко задрожали, но не от страха, а от неконтролируемого научного экстаза. — Эфирная матрица сохранила сознание. Без распада, без гниения, в чистом виде! Это… да это же переворот во всей медицине. Во всей философии!

Теперь я не просто мертвец с обязательствами, а эксклюзивный клинический случай. Надеюсь он сейчас не начнет брать у сердцевины анализы.

— Доктор, возьмите себя в руки, — мрачно вмешался Баптист, поднимая с пола карандаш. — Нам нужны не перевороты в философии, а работающий корпус. Желательно такой, который не взорвется, если мсье Колдри попытается в нем чихнуть.

Леру резко развернулся, его глаза горели фанатичным огнем, который мог бы поспорить с безумием братьев из Ордена Святого Молота. Но, в отличие от них, этот фанатизм был замешан не на религии, а на чистой науке.

— Вы не понимаете, мсье Ардуан! — всплеснул руками Леру. — Если мы сможем перенести эту квинтэссенцию жизни в искусственную нервную систему, мы ведь практически создадим совершенного человека!

— Да нам и даром не сдался никакой совершенный человек, — холодно прервала его восторги Сангрия. Ее голос прозвучал как щелчок хлыста, заставив доктора замолчать. — Мне нужен Колдри Рейвенкрофт. Временное тело, которое позволит ему просуществовать в физическом мире ровно год, чтобы мы могли отправиться в Париж и остановить тех, кто использует технологии его отца для массовых убийств. И да, чтобы вы понимали всю серьезность нашего положения: этот перенос официально согласован со Смертью.

Если бы у Леру была искусственная челюсть, она бы сейчас точно отвалилась. Мне уже хотелось остановить Сангрию каким-то образом, не то моя милейшая доведет этого докторишку до сердечного приступа своей прямотой.

— С кем, простите? — севшим голосом переспросил врач.

— С Советом Жнецов, — абсолютно буднично, словно речь шла о налоговой инспекции, пояснила девушка. — У нас есть контракт. Мы вытаскиваем Колдри из Потока на один год, он помогает устранить аномалию, а затем возвращается обратно на свой пост Стража. Никакого бессмертия и игр в Бога. Если Жнецы обнаружат, что вы решили использовать этот проект для своих личных экспериментов — за вами придут, мсье. И поверьте, королевский суд покажется вам детской сказкой по сравнению с их методами.

Она блефовала. Ну, как минимум, сильно сгущала краски — Мортье вряд ли стал бы гоняться с кочергой за полоумным доктором из-за нарушения авторских прав. Но на Леру это произвело неизгладимое впечатление. Он сглотнул, судорожно кивнул и снова водрузил очки на нос.

— Работа с благословения самой Смерти… Кому нужны гранты Академии наук, когда у тебя такие покровители? Мадемуазель Лоран, мсье Ардуан… и, конечно, многоуважаемый мсье Рейвенкрофт! — он церемонно поклонился в сторону светящегося кристалла. — Я в деле. Но предстоит сложнейшая работа! Мне понадобятся материалы, сейчас перечислю навскидку: каучук, соли серебра, животные экстракты для…

— Составьте список, — оборвав его на полуслове, кивнула Сангрия, заметно расслабившись. Главный шаг был сделан. — Мастерская покроет расходы.

— И главное, нам потребуется абсолютная секретность, — добавил Баптист, хмуро глядя на чертежи. — Перенесем наши обсуждения в закрытый зал для встреч. Пока сойдемся на том, что я буду отвечать за механический каркас и приводы, вы, доктор — за всю эту вашу биологическую начинку.

Леру потер руки, мысленно погружаясь в процесс.

— Мы создадим тело, неотличимое от человеческого! Ну, разве что оно будет чуть тяжелее из-за каркаса. И ему придется периодически употреблять особую суспензию для поддержания гальванического баланса…

Суспензию? Ха-ха, ну да, а на что я рассчитывал. Прощай, кофе по-креольски. Да здравствует машинное масло с лимонным сиропом! Сангрия посмотрела на светящийся кристалл, и я почувствовал, как ее взгляд проникает сквозь стекло, прямо к остаткам моего сознания. В ее глазах была упрямая решимость, за которую я был готов отдать Жнецам не только душу, но и все оставшиеся у меня посмертные привилегии.