Карнавал порока

– В первый же день, когда я пришел сюда, твое присутствие среди них показалось мне, откровенно говоря, неуместным. Они продолжают держать тебя на прицеле даже после того, как ты рассчитался с ними. Не убивают. Не сдают властям. Словно наблюдают за добычей. И, честно говоря, будь я главой и разговаривай ты так с моими сыновьями…

Я ему верил и уже в красках представлял, как Райан бы хладнокровно направил оружие, выстрелил и даже не обернулся в сторону трупа.

– Не боишься, что сейчас ты и станешь моей первой жертвой, кого я сдам Морлею?

– И что же ты ему скажешь? – мужчина усмехнулся. – Что я подозреваю его в укрытии от тебя положения дел в группировке? Вот так новость ему будет, вот удивится! Тебе в принципе лишний раз разговаривать с ним невыгодно. А ты и так слишком много потерял, чтобы упустить шанс на какое-то возмездие.

– А какова же твоя выгода?

Его лицо сменилось благодушием, даже каким-то уважением. Я умел задавать правильные вопросы – этого не отнять.

– Если я скажу, что есть вероятность, что рано или поздно ты придешь с собственной бандой резать глотки, ты поверишь?

– Нет, – отчеканил я, плотнее кутаясь в плащ.

– Вообще-то, правильно сделаешь, – Райан выпустил облако дыма, поднимая голову. – Но это одна из теорий, которая тоже имеет место быть. А вообще-то, это своего рода очередная рулетка, где я поставил на тебя. А я редко ошибаюсь. Они мухлюют, зная явно куда больше, чем говорят. Я уверен, что верхушка в курсе, я скажу даже больше: мне кажется, что корни этой истории ведут слишком глубоко. Ты им зачем-то нужен, причем всегда на виду, словно им жизненно необходимо знать каждый твой шаг. Необязательно в целости и сохранности, но живым. Скажи мне, как часто группировки настолько заинтересованы в больных парнях, с которых уже просто нечего вытаскивать? – и не дожидаясь ответа на свой вопрос, он продолжил: – Не знаю, но очень хочу узнать.

– Если это так… Это станет моим Гамильтоновым путем2.

Райан одобрительно кивнул, выкидывая окурок на землю и прижимая её подошвой массивного ботинка.

– Я ни на секунду в тебе не сомневался. Ты мне импонируешь. Не так безнадежен, каким кажешься на первый взгляд.

Райан скрылся за дверьми «Гренадира», оставляя меня в каком-то неистовом исступлении, с бешено колотящимся сердцем и дрожащими руками, держащими тонкий корпус сигареты так, словно это была последняя нить моей связи с реальностью.

Я еще долго докуривал ее, выпуская облака дыма в холодный ноябрьский воздух, сам не осознавая, как сильно проклинаю день, когда мне пришлось вернуться в Лондон.

Глава вторая. Мой личный Дуллахан

Август, 2014 год. Лондон.

Было больно.

Но не так, как проявляются удар под дых, огнестрельное ранение или столкновение лица с асфальтом. Онемевшие, ноющие мышцы стянуло, неприятные ощущения заполнили тело настолько, что казалось, будто они разливаются даже по венам.

Это первое, что я испытал, когда тонкая полоска электрического света сверкнула сквозь щель приоткрытых век. Они тоже потяжелели, словно ресницы залило клеем.

И полностью открыть глаза стоило таких усилий, что в тот момент думалось: это наверняка самое сложное, что мне когда-либо приходилось делать.

Надо мной нависал плиточный потолок в мелкую кремовую крапину с белым карнизом. Свет был приглушенным, но не выключенным полностью – пара ламп с левой стороны горели ржаво-желтым тусклым светом. Специфический запах ударил в нос. До сознания донеслось надоедливое пиликанье приборов.

Больничная палата.

– Очнулся? – он задал вопрос, словно это было не так очевидно.

Слова слышались, как через толщу воды, отбиваясь от свода черепной коробки где-то внутри и крушась об ее стены. Требовалось приложить очередные усилия, чтобы их значение доходило до меня.

Базовые вещи вдруг сделались сложными, а обычное понимание и анализ происходящего – и вовсе непосильной задачей.

Было больно.

Я медленно кивнул, насколько позволяло лежачее положение. Тело раздавалось мелкой противной дрожью, а глаза слезились даже от тусклого больничного света. Я попытался опустить взгляд, чтобы оценить весь ущерб, отмечая, что любое движение глазных яблок отзывалось покалыванием в височной области.

Катетер на локтевом сгибе. Плотный корсет из бинтов вокруг торса.

Сдавливание в голове и такой мерзкий привкус и сухость во рту, что неизвестно: очередной отходняк от наркоза или отключка в захудалом клубе на отшибе города.

Мысли путались, сплетаясь в неровный узел макраме, и что было до больничной койки, я вспоминал очень слабо. Но снова находился здесь, под внимательным изучающим взглядом Доктора Лонгмана, который, как мне казалось, уже никогда не встречу.

Я сглотнул вязкую, горькую слюну, когда его светло-карие глаза прошлись по моему лицу.

– Что произошло? – я говорил хрипло, как-то нечленораздельно, словно заново учился владеть даром речи.

– А это ты мне объяснишь, как только действие препаратов сойдет, – он поправил очки на крючковатом носу, переводя взгляд на показания монитора.

Угрожающе.

Захотелось, чтобы их действие не прекращалось никогда. У меня не было ни сил, ни желания разжевывать. Ни причины моего нахождения здесь, в его клинике, ни свой побег двухгодичной давности.

– Какое сегодня число? Сколько я нахожусь здесь? – спросил я и невольно закряхтел. Доктор Лонгман кивнул на стакан воды, стоящий у изголовья кровати.

Кое-как я поднялся на локтях, одним большим глотком осушая содержимое сосуда и ощущая, как сильно забились мышцы и насколько непослушными были собственные пальцы.

– Соленая, – прокомментировал я, отставляя стакан обратно на тумбу. Все действия были куда медленными и более неуверенными, чем обычно.

– Тебе кажется, – убедил Доктор, записывая что-то в синюю папку с историей болезни. Очень внушительную папку с историей болезни. – Назовешь хотя бы одну причину, почему я не должен сейчас же сообщить полиции о том, что ты здесь?

Он серьезно?

Видимо, несмотря на состояние, даже мое лицо выдавало отношение к данному вопросу, потому что на лбу Доктора Лонгмана пролегла глубокая складка недовольства.

– Вы не сочтете это весомым аргументом, – зато честно.

Мужчина молча закрутил замок капельницы. Физраствор, подвешенный на держателе, перестал капать.

Он успел значительно постареть за те два года, что я его не видел.

Абсолютно каждый человек, что встречается на моем пути, так или иначе, был самым настоящим монстром, но Доктор Лонгман – самым безобидным.

Я всегда видел в нем Дуллахана3 – Предвестника Смерти.

От него невозможно защититься. Спрятаться. Сбежать навсегда. Его слова слишком редко сулили мне что-то хорошее. Лонгман был посредником между мной и будущими проблемами, но никак не их основным источником. Простой информатор, предупреждающий о наихудших последствиях. Ну, и, конечно, вечная привычка распахивать двери без стука, словно нарочно игнорируя любые мои личные границы, постоянно заставая врасплох, и невозможность скрыться от его внимательного взгляда лишний раз напоминали мне злобного духа из ирландских поверий.

– Скорее всего не сочту, – он снисходительно кивнул. – Но мне действительно нужно объяснение, почему ты заявляешься ко мне, будучи в списках «пропавших без вести», несешь какую-то чушь и падаешь на пол.

– Я не очень хорошо себя чувствую, как вы могли заметить, – я демонстративно упал на подушку, практически сразу пожалев об этом. Даже удар о столь мягкую поверхность раздался в голове таким треском, что казалось, кости внутри переломались.

Доктор Лонгман явно всеми силами подавил желание закатить глаза.

– Спасибо, что подлатали, – добавил я. – Я уйду завтра, как только смогу подняться и…

– У тебя закончились лекарства, и ты решил вернуться? – резко прервал он с неизменным выражением на лице.

Я промолчал, смотря на него снизу вверх. С этого положения его тень казалась еще длиннее и угрожающе, чем раньше.

Доктору Лонгману не нужен был этот ответ. Он просто поджал губы и посмотрел на настенные часы в углу палаты. Часовая стрелка отмеряла девять.

Дежурная медсестра предупреждена о твоих выходках, – как бы невзначай сказал он. – Советую выспаться, потому что завтра утром тебя ждет сеанс, раз уж пришел сюда со страховкой на старое имя. А еще тебе очень повезло, что в анализах мы не нашли никакой запрещенки, иначе разговор бы у нас был совсем другой, – он захлопнул свою папку и направился к выходу.

– Джон! – окликнул я, и он резко обернулся. – Спасибо.

Мужчина улыбнулся уголками губ, устало и непринужденно, и покинул палату.

***

Ночью я избавился от катетера, вылез из постели и на шатающихся ногах отправился к единственному окну в этой палате. Жалюзи скрывали город, где вязкая тьма, расчерченная редкими огнями желтых фонарей и отражением машинных фар в лужах и на мокром асфальте, опустилась на дома и жителей.

Судя по виду, раскинувшимся перед моими глазами, положили меня в восточное крыло. Его я знал, наверное, лучше всех остальных частей клиники.

Время на настенных часах уже перевалило за шесть утра, когда я нашел рюкзак в небольшом шкафу у входа. Вещи наверняка были досмотрены, но не так тщательно, чтобы обнаружить фальшивое дно, куда всегда пряталась запасная пачка сигарет.

Мой цветастый полосатый носок висел поверх датчика дыма, пока я курил в приоткрытое окно, прятавшись за жалюзи, провожая мрачным взглядом проезжающие мимо редкие машины. Я ведь не отказывался от курения несмотря ни на что: ни на болезни, ни на местонахождение, ни на возможные последствия.

Мне кажется, что я брошу курить лишь тогда, когда забьется последний гвоздь в крышку моего гроба. И то, уверен, похоронят меня с пачкой сигарет.

Я курил по привычке, от скуки, от нечего делать. Завитки дыма над головой были просто очередной фоновой картиной для собственных мыслей.

Да и здесь всегда невыносимо скучно. За два года моего отсутствия это не изменилось.

Мне были знакомы каждая каталка с грубой кожаной обивкой и зловонным запахом от антисептика, любая трещина в полу и любое пятно на стене. Все лица врачей, чьи походку и движения рук я уже умел распознавать из тысячи. Я помнил тембр их голосов и степень строгости взглядов от очередной выходки.

Я знал здесь всё. От графика кварцевания процедурного кабинета до оглавления любой папки в ящиках Джона Лонгмана.

За предыдущие годы, проведенные в этих стенах, у меня было достаточно времени, чтобы все изучить.

Когда часовая стрелка подошла к двенадцати часам дня, я наспех избавился от всех улик небольшого преступления и вернулся в постель, доставая из тумбочки потрепанный томик какой-то безызвестной книги с больничной библиотеки.

Буквально через пару минут в палату вошла санитарка, чтобы сообщить о том, что Доктор Лонгман ждет меня у себя.

Его кабинет не был давящим, как у других мозгоправов, с которыми мне приходилось сталкиваться.

Просторный и светлый, с большими панорамными окнами, книжными стеллажами с цветными корешками папок с историями болезни, зелеными листьями крупных пальмовых цветов, небольшой кофемашиной в углу и виниловым проигрывателем.

Доктор Лонгман всегда смотрелся в нем как-то несуразно в потрепанном свитере, воротник которого выглядывал из-под белого халата. Он выглядел как что-то чужеродное, совершенно из другого времени в этом современном минималистичном кабинете. Словно анахронизм для собственной обители.

Я вошел сразу с рюкзаком и плащом, перекинутым через локоть, словно давая понять, что задерживаться не намерен.

Доктор Лонгман оторвался от бумаг, когда я опустился в кресло напротив, но мой внешний вид комментировать никак не стал и даже акцента на нем не сделал. Явно ожидал.

– Извини, кофе не предлагаю, – он сложил руки в замок и опустил на них подбородок с седой щетиной. – И как к тебе теперь обращаться?

Я выудил из кармана плаща новый паспорт и протянул в развернутом виде. Врач мрачно прошелся глазами по фотокарточке и напечатанным данным. Уголки его губ, словно поневоле, подрагивая, поползли вверх.

Джон явно пытался сдержать нервный смех.

– Дориан Уэйн, – зачитал он вслух. – Боюсь спросить, где твоя башня.

– Очень смешно, – ответил я и наспех убрал документы обратно в карман. – Будете допрашивать?

Не знаю, для чего я задал вопрос. Прекрасно же знал, что ответ будет положительным.

– Не без этого, – спокойно продолжил Доктор Лонгман, складывая пачку бумаг в выдвижной ящик стола. – Но, как понимаю, никаких причин твоего столь долгого отсутствия я не услышу.

Я молча смотрел на него. Выжидающе. Любой вопрос, Доктор Лонгман. Я был готов дать ответы на любые вопросы. Кроме этого.

– Ты очень рискуешь, возвращаясь сюда, – продолжил он. – Если я правильно понимаю, Британию ты не покидал. Ты остался в Лондоне?

Мне хотелось сказать ему, что мне уже не десять и так легко вывести меня на чистую воду, задавая наводящие вопросы, не получится, но предпочел промолчать. От его рассуждений погода не меняется.

– Хорошо, – со вздохом и каким-то неистовым отчаянием в голосе он поднялся с кресла, подходя к небольшому столику и ставя электрический чайник. – Тогда, может, поговорим о твоем здоровье?

– А что тут говорить? – я откинул голову к белому потолку. – Теперь я чувствую себя прекрасно, раз уж вы не отказали мне в помощи, благодаря старой страховке.

– Я не отказал тебе в помощи, потому что ты в ней нуждался, – поправил он, доставая две белые чашки. – Это моя работа.

– Как вам угодно, – мои глаза невольно закатились от его альтруизма. – Я смогу получать необходимые лекарства?

– Конечно, – Доктор Лонгман медленно разливал чай в кружки. Полупрозрачная дымка поднималась к потолку, а запах чабреца наполнил кабинет. – Действительно вернулся в Лондон, потому что лекарства кончились?

Если честно, это было больше похоже на утверждение, а не вопрос.

– Срок моего рецепта истек, – сообщил я. – Доставать лекарства больше не было возможности. Пришлось приехать обратно.

Джон кивнул, протягивая мне чашку с горячим напитком. Пальцы обдало приятным теплом, и мелкая дрожь стала постепенно униматься.

– Клэрис подняла на уши всю клинику, – Доктор Лонгман вернулся в свое кресло, внимательно наблюдая за моей реакцией после этих слов. – Надеюсь, ты встретился с ней, когда пересек границу города.

– Нет, – честно ответил я, отхлебывая чай с края. – Пока что это ни к чему. Вы сообщите ей, да?

Он продолжал смотреть на меня, не моргая. Его тяжелый взгляд было сложно выдержать, но за несколько лет тренировок я с усилиями справлялся.

– А почему не должен?

– Потому что мое дело закрыто, – быстро ответил я, ставя чашку на столешницу. – И, если хорошо поискать, существует могила на имя того, кто числится в списках «пропавших без вести». И это больше не я.

– Но судя по тому имени, что вписано в бланке, ко мне пришел и не ты, – подловил он, слегка усмехнувшись. – Поэтому у меня нет ни одной причины не сообщать Клэрис Блоссом о твоем возвращении и местонахождении.

– Мы не договоримся, да? – понял я, мрачно отводя взгляд в сторону панорамного окна, где солнце золотило верхушки крон деревьев, что еще виднелись с этой высоты.

– Ты сам не идешь со мной на компромисс, – Доктор Лонгман поднес чашку к губам, делая несколько больших глотков. – Ведь все, о чем я тебя прошу, просто поговорить со мной. Объяснить свой поступок. Я хочу просто понять тебя.

Последние его слова звучали так печально и отчаянно, что я невольно прикусил внутреннюю часть щеки. Надежда скользила в его карих глазах и мерцала потухающими углями былых дней, но я не мог ничего ему сказать.

– Я не имею права, – все, что я смог из себя выдавить, и добавил: – Для вашего же блага.

Доктор Лонгман мне не верил. Я бы тоже не поверил. Отчаяние сменилось каким-то странным разочарованием, он шумно втянул воздух в легкие и сменил вектор нашего диалога:

– И где же ты сейчас живешь, мистер Уэйн?

– Доктор Риз сдала мне одну из комнат в Хакнее. С ее племянницей и каким-то русским парнем. К слову, о Докторе Риз, – невольно мой взгляд упал на общее фото с врачебного консилиума с изображением знакомых лиц. – Не подскажете, где она? Все квартирные вопросы решались через моих новоявленных соседей, она сама не выходит со мной на связь.

– Она отсутствует по семейным обстоятельствам, – сообщил он, кажется, более чем удовлетворенный моим ответом. Наверняка считал, что я живу где-то в подворотне или в подвале, а питаюсь крысами или чем менее съестным.

– А, где именно, не подскажете? – это была наглость, но за попытку денег не брали.

– Конфиденциальная информация, – ровным тоном произнес он, неодобрительно щурясь.

– В таком случае мне пора, – я поднялся с кресла и накинул плащ на плечи. – Дел навалилось. И раз я обновил страховку, обязуюсь появляться на сеансах два раза в неделю, как и раньше. Всего доброго!

Чувствуя тяжелый взгляд на затылке, я направился в сторону выхода, но Джон окликнул меня:

– Дориан, подожди, – я чуть повернул голову, боковым зрением подмечая, с каким вызовом он смотрит на меня.

Такая смена настроения на морщинистом лице редко сулила что-то хорошее. Что-то неприятное растекалось по капиллярам, заставляя кровь замедлять свой поток.

– Я не знаю, зачем тебе понадобилась Доктор Риз, но у меня есть информация, которую мне не следовало знать. Я искренне хотел, чтобы ты поделился этим сам, но на диалог со мной ты не пошел, – его голос стал стальным, словно совершенно ему не принадлежащим, каким-то незнакомым. – После твоего побега многое изменилось, Дориан. И я искренне хотел обойтись без подобного шантажа.

Я обхватил дверную ручку ещё сильнее, открывая замок. Костяшки пальцев побелели и неприятно заныли. Подсознание сиренами приказывало бежать, но я не сдвинулся с места, словно подошвы кед приросли к светлому ламинату. Я не понимал, о чем именно он говорит, но проверять не было желания.

Дверь под натиском моего тела уже почти открылась, когда его уверенный и спокойный голос вдруг произнес:

– Я знаю, с кем ты связался.

Его слова буквально разрезали этот кабинет напополам.

Тяжело сглатывая, я медленно повернулся к нему всем корпусом, стараясь не выдать своим лицом никакого напряжения. Воздух вдруг уплотнился, стал проникать в легкие с трудом и болью.

Он блефовал? Не хотел заканчивать разговор так просто, без полученных ответов и какой-либо информации? Но у меня не было гарантии, что сейчас его телефон не на прослушивании, что в кабинете не поставлены жучки и что сейчас, стоит выйти за порог, меня не ткнут лицом в пол и увезут под вой сирены.

Клэрис уже могли сообщить, она могла ждать за дверью или у выхода с клиники.

Я был в полной заднице. Впрочем, ничего нового.

– И, если я не пойму причин, я не смогу стоять в стороне, – внезапно продолжил Доктор Лонгман. – Мне придется либо сдать тебя полиции, либо изолировать от общества. Конечно, если ты мне сейчас сам не расскажешь, в чем дело. Потому что историю я услышал только с одной стороны.

Он говорил с кем-то из них. Внезапное осознание чуть не выбило землю у меня под ногами. Казалось, что все тени в углах вдруг стали живым воплощением самых страшных кошмаров, подбираясь ближе и ближе к венам на шее, намереваясь лишить всей крови.

– Медицинская этика для вас шутка? – ни один мускул на моем лице не выдавал того, что я готов был просто унестись и спрятаться где-то среди стен незнакомых городов, лишь бы никогда не возвращаться. Потеряться, как старые фотокарточки, которые остаются в старой квартире от переезда, пропасть бесследно, как те самые дети Соддер, и начать все сначала, словно ничего этого и не было.

Словно не я практически одним днем потерял жизнь, которая у меня была.

– Не пытайся меня подлавливать, – он был совершенно невозмутим, и меня это раздражало. – Я узнал об этом не на сеансе, а другими методами, а значит – я простой свидетель, а не твой лечащий врач. Кстати, бывший лечащий врач. Ты ведь был досрочно снят с лечения, к тому же, как ты уже и выразился – дело закрыли.

Складывая руки на груди, я невольно усмехнулся.

– А вы знаете, что свидетелей убирают первыми?

– Можешь приступать, – он продолжал также совершенно невозмутимо смотреть на меня, уже явно готовый к любой реакции. – У вас ведь так принято?

Руки обессиленно повисли вдоль тела. Я не дышал. Пытался найти сотни решений, как лучше солгать ему в очередной раз, но все эти попытки были настолько же нелепы, как и ситуация, в которой я сейчас находился.

Здесь, в этом кабинете, он мне не поверит.

Вопросов было слишком много, но, задавая их, я мог лишь больше себя потопить.

Времени не было, а решение требовалось немедленно.

И, в конце концов, у него было два года моего отсутствия, за которые он мог успеть найти абсолютно все, что угодно. С кем именно он говорил, какую информацию успел нарыть и сколько ему теперь известно?

Я находился в очень плачевном положении. И, видимо, зря не согласился сотрудничать с самого начала.

– Мне теперь необходимо рассказать вам все, как есть, и у нас будет бартер? – что-то похожее на надежду нотками отдавалось в голосе. – Или уже все готово для того, чтобы упечь меня за решетку? Вы же понимаете, что, если вы промолчите, можете себя считать моим сообщником.

– А мне есть, что терять? – невозмутимо спросил он, движением головы указывая на кресло перед ним и совершенно игнорируя первую часть моего высказывания.

Сглатывая слюну, которая стала кислой от подступающей желчи, я медленно опустился в кресло. Доктор Лонгман мотнул головой в ожидании.

И мне пришлось рассказать.

От начала до конца.

Мои слова лились сквозь время, под звук наручных часов Доктора Лонгмана и завывания прохладного августовского ветра, тонули и прятались среди кип бумаг, и каждая фраза казалась мне летальной. Ужасное чувство диссонанса, ошибки или спасения добавляло головной боли.

Я запутался. Не знал, правильно ли поступаю. Но те крупицы какого-то остаточного доверия к человеку, что вытаскивал меня из костлявых лап смерти так часто, делали свое дело, удерживая меня на месте и заставляя продолжать после каждой затянувшейся паузы.

Мне хотелось повернуть время вспять, уничтожить последние два года своей жизни, словно их никогда и не существовало: уговорить родителей уехать как можно дальше, скрыться от людей, их лиц и внимательных глаз.

Исчезнуть.

Раствориться.

Сейчас я мечтал закрыть глаза и проснуться в далеком детстве от очередного кошмарного сна, прибежать в комнату родителей и попросить дать мне ночник, чтобы уснуть в неверном свете небольшой лампы. Чтобы мама, по своему обыкновению, с особой нежностью и заботой вновь объяснила мне, что никаких монстров под кроватью не существует, и никто на всем этом свете не заберет меня. Чтобы папа устало, но с неистовой добротой в глазах включил мне этот самый ночник и сел на край кровати, говоря, что посидит рядом до тех пор, пока я не усну.

Но сейчас я жил в одном из своих кошмаров.

И знал, что уже никогда не проснусь.

– Все было бы куда проще, если бы ты просто пришел ко мне тогда, – ответил Доктор Лонгман после паузы длиною почти в четверть часа. Его голос казался чем-то новым после долгого монолога.

– Это провокация? – челюсти сжались до боли. Всем своим телом я готовился к самому худшему исходу событий.

– Это искренность, – сразу поправил он. – И я бы не стал никуда тебя сдавать как минимум в дань уважения твоему отцу.

Мой взгляд зацепился за фото в раме. Я предпочитал игнорировать эту часть стены все то время, что здесь нахожусь. С черно-белого снимка на меня смотрели глаза родного человека, чье тело разлагается под землей.

– А вы так хорошо знали моего отца? – усмехнулся я, сильно сомневаясь в этом.

– Достаточно, чтобы скорбеть об утрате и прощать все выходки его сына, – ответил он, проследив за моим взглядом.

На какое-то время между нами вновь повисла гнетущая тишина, разрываемая лишь тиканьем часов и моим учащенным дыханием. Руки снова затряслись, и я отвел взгляд от фотографии на стене.

– Дориан, прошу, успокойся, – Доктор Лонгман заметил дрожь в моих конечностях. – Они не знают, кем я тебе прихожусь. Они даже не знают, что мы как-то связаны, тебе не о чем переживать. Я сейчас говорил с тобой не как твой врач, сейчас я выслушал тебя исключительно как твой друг.

Это было словно спусковым крючком. Он даже не понимает, о чем говорит! Зная эту информацию, Доктор Лонгман не только меня подставляет, он себя самого ставит под удар, даже не подозревая о том, насколько часто ситуация берет совершенно иной оборот.

– И психотерапевт, и свидетель, и друг: сколько качеств в одном человеке. Я не вожу дружбу с мозгоправами, – я с вызовом придвинулся ближе, упираясь торчащими ребрами в край стола. – И не надо мне говорить таких громких заявлений: не потяните.