Фальшстарт

— Свои дети будут, поймешь каково это, не знать, что происходит с твоим ребенком! — голос матери прорывался сквозь динамик с хрипотцой, на грани срыва, — Ты в край убиться решила? Мало калечилась что ли? Боже мой, что же это творится у тебя в голове… — Она тараторила, не давая мне вставить ни слова, и я чувствовала, как внутри закипает глухое, вязкое раздражение. Она говорила не о моей руке, она говорила о своем страхе, о своей утраченной власти надо мной, о том, что я больше не маленькая девочка, которую можно запереть в комнате за непослушание.

— Это я разберу со своим психотерапевтом, сеанс у которого, кстати, у меня сейчас, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя зубы были сжаты.

Пауза в трубке длилась ровно три удара моего сердца. Я знала этот ее прием — сделать вдох, чтобы выдать новый залп.

— Я не про это, Айла! — закричала она с новой силой, и я даже отодвинула телефон от уха. — Тебе настолько ничего не интересно, что ты просто закрылась в этом поместье? Ты перестала звонить, ты не отвечаешь на сообщения, ты…

Я слышала, как она выдохлась. Голос стал сиплым, слова начали спотыкаться друг о друга. Это всегда значило, что скоро последует контрольный выстрел — та самая фраза, после которой разговор можно будет закончить, потому что она перейдет все мыслимые границы.

— Я не закрылась, — возразила я, хотя прекрасно понимала, что это неправда. Я действительно перестала звонить. Потому что каждый разговор заканчивался одинаково. — Вы сами меня сюда привезли. Уж извините, что мне здесь понравилось, — я закатила глаза, хоть она этого и не видела. Карла за моим жестом опустила взгляд в блокнот, делая пометку.

— Это была вынужденная мера! — голос матери взлетел на полтона выше. — За тобой нужен был глаз да глаз, и сейчас, как я вижу, ничего не изменилось! Ты несешься туда, где опасно, ты не думаешь о последствиях…

— За каждым ребенком нужно следить, странно, что для тебя это открытие, — грубила я, потому что знала: только жесткость, только переход в нападение заставит ее замолчать быстрее, чем любые объяснения. — А отсюда следует только один вывод: вы безответственные люди. Раз не смогли обеспечить должный присмотр, значит, где-то просчитались.

Тишина в трубке была тяжелой, почти осязаемой. Я знала, что попала в цель. Мама ненавидела, когда я ставила под сомнение их с отцом родительскую состоятельность. Для нее это было больнее, чем любые обвинения в равнодушии.

— Айла! — выдохнула она, и в этом выдохе смешались гнев и что-то похожее на отчаяние. — Ты что такое говоришь? Я не такой тебя растила!

— Правильно, потому что ты меня не растила, — произнесла я, и голос мой прозвучал глухо, даже для меня самой. Я поймала взгляд Карлы, которая замерла с ручкой в руке. Ее лицо сохраняло профессиональное спокойствие, но в глазах мелькнуло что-то — не осуждение, скорее внимательное наблюдение, как за сложным химическим опытом, который может в любой момент пойти не по плану.

— Я поговорю с Мэри о твоем поведении! — прокричала мама, и в ее голосе уже не было ничего, кроме усталой злости.

Она сбросила трубку, даже не попрощавшись. Я убрала телефон в карман джинсов и наконец выдохнула. Воздух в кабинете казался спертым, хотя кондиционер работал исправно, гоняя по помещению прохладный, стерильный воздух. Я провела здоровой рукой по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы. Не от страха. От напряжения, которое всегда оставалось после разговоров с матерью, как после слишком долгой езды на жесткой рыси.

Карла выдержала паузу. Она вообще умела делать паузы, как никто другой. Не суетливые, не неловкие, а те, которые дают пространство для мысли. Она аккуратно положила ручку на стол, сняла очки в тонкой металлической оправе, протерла линзы мягкой тканью и только потом посмотрела на меня. Кабинет директора был маленьким, но уютным — стеллажи с книгами, несколько растений на подоконнике, которые Мэри поливала строго по средам, и всегда горячий травяной чай на столике. Сегодня он уже остыл.

— Хочешь об этом поговорить? — спросила Карла спокойно, без нажима.

Я посмотрела на нее. Она была хорошим терапевтом, я это признавала. Может быть, даже слишком хорошим. Она не давила, не лезла с вопросами, как большинство взрослых, которые думают, что имеют право на все мои мысли только потому, что я несовершеннолетняя. Но сейчас, после этого разговора, я чувствовала только пустоту. Ту самую, которая появляется, когда тратишь слишком много энергии на что-то, что не стоит и выеденного яйца.

— Нет, — ответила я, может быть, резче, чем хотела.

Карла кивнула, ничуть не обидевшись. Она надела очки обратно, сделала пометку в блокноте — я заметила, что пишет она левой рукой, хотя я всегда думала, что она правша, — и мягко проговорила:

— Хорошо. Тогда давай поговорим о событиях около недели назад. Если ты готова.

Я инстинктивно прижала левую руку, которая снова была замотана бинтами. Медсестра в клинике, где мне делали МРТ, сказала, что повязка нужна больше для фиксации, чем для лечения — чтобы я не делала резких движений. Но я все равно чувствовала под бинтами тупую, ноющую боль, которая не проходила даже после таблеток. Она была вездесущей, как фоновая музыка в супермаркете — к ней привыкаешь, но она не перестает раздражать.

— Там не о чем говорить, — ответила я, отводя взгляд. Прямо за окном кабинета виднелась часть крытого манежа, и я видела, как кто-то выводит лошадь после тренировки. — Это был несчастный случай. Кэсси не поняла, что Шерри имела в виду, а лошадь испугалась. Все.

— Если бы не твой поступок, девочке не поздоровилось бы, — Карла говорила спокойно, но в ее словах не было ни капли лести. Только констатация факта. — Тебя считают героем. Мэри рассказывала, что родители Кэсси хотели лично поблагодарить тебя.

Я усмехнулась, чувствуя, как это слово — «герой» — царапает что-то внутри.

— И кто тогда злодей? — спросила я, и в голосе прозвучала горечь, которую я не пыталась скрыть. — Бедная кобыла, которую загнали в угол? Или девочка, которая просто хотела подружиться с лошадью? В этой истории нет героев. Есть только глупость и последствия.

— Этот случай вызывает у тебя раздражение? — спросила Карла, внимательно посмотрев на меня поверх очков. Ее взгляд был мягким, но цепким, как у человека, который привык искать то, что скрыто за словами.

— Нет… — я опустила взгляд на свои руки. Здоровую и ту, что в бинтах. — Я чувствую вину.

— Вину? — переспросила она, и в ее голосе я услышала искреннее удивление. — За что, Айла?

Я замолчала, собираясь с мыслями. Как объяснить это человеку, который не работает с лошадьми? Который не знает, что такое ответственность за живое существо, которое не может сказать словами, где у него болит? Карла ждала, не торопила. Она вообще никогда не торопила. И это было одновременно и облегчением, и испытанием.

— Кэсси услышала от Шерри, — начала я медленно, подбирая слова, — девочки, с которой мы занимаемся, как я проводила тренировку и говорила про контакт с лошадью. Объясняла, что нельзя подходить к незнакомой лошади без разрешения, что сначала нужно установить зрительный контакт, протянуть руку, дать себя понюхать. Я говорила это Шерри, потому что она уже достаточно опытная, чтобы понимать такие вещи. Но Кэсси… она новенькая. Она не поняла нюансов. И Кэсси решила, что лучшим решением будет пойти прямиком к лошади, чтобы подружиться с ней. Без взрослых. Без присмотра. Просто… подойти и обнять.

Я замолчала, потому что в горле встал ком. Я видела эту картину каждый раз, когда закрывала глаза. Маленькая девочка, идущая к огромному животному с доверчиво вытянутыми руками. И кобыла, которая от неожиданности и страха атаковала. Удар копытом пришелся вскользь — если бы не мое «плечо», которое я успела подставить, девочка получила бы прямым в голову.

— Если бы я как-то по-другому объяснила Шерри метод тренировки, — продолжала я, чувствуя, как слова даются с трудом, — если бы сказала «не подходи никогда» вместо «подойди правильно», то этого вообще могло бы не быть. Я должна была понимать, что дети болтают между собой. Что Шерри могла пересказать мои слова, а Кэсси — истолковать их по-своему. Я должна была…

— Айла, — мягко прервала меня Карла, и ее голос прозвучал тверже, чем обычно. — Те слова, которые ты говорила Шерри, ты считаешь правдой или нет? Не те, что нужно было сказать, а те, что есть на самом деле?

— Мне нужно было выразиться как-то по-другому, — повторила я, потому что это казалось мне самым важным. Если бы я выбрала другие слова, другие формулировки, может быть, Кэсси не пошла бы к той кобыле. Может быть, она подошла бы к спокойной лошади. Или вообще подождала бы меня.

— Айла, — Карла наклонилась вперед, и ее голос стал мягче, но настойчивее. — Ответь на мой вопрос. Ты считаешь свои объяснения Шерри правдивыми или нет?

Я посмотрела на нее. На ее спокойное лицо, на ровные линии бровей, на то, как она сидела, чуть подавшись вперед, готовая слушать, но не готовая отступать. Она ждала честного ответа. И я понимала, что если я сейчас солгу, это будет неправильно не только по отношению к ней, но и по отношению ко мне самой.

— Да, — выдохнула я наконец. — Я считаю свои объяснения Шерри правдивыми. Лошади — стадные животные, они читают язык тела. А для верховой езды важно найти контакт с лошадью. Я говорила это, потому что Шерри уже достаточно взрослая, чтобы отличать теорию от практики. Но Кэсси — нет.

— Ты пытаешься держать под контролем то, что не должно быть только твоей ответственностью, — мягко проговорила Карла, и в ее голосе не было осуждения, только сожаление. — Ты не можешь контролировать, что дети говорят друг другу. Ты не можешь контролировать, как они интерпретируют твои слова. Ты можешь только контролировать то, что говоришь сама. И если ты думаешь, что была необъективна в работе с Шерри, то ты должна признать ошибку и работать с ней иначе. Но если ты была объективна, если ты сказала правду, которую считаешь правильной, то не стоит думать «а что, если?». Это не поменяет ситуации.

Она замолчала, давая мне время осмыслить ее слова. Я сидела, глядя в пол, на потертый ковролин, который помнил, наверное, не одного такого подростка, как я. Карла права, я это понимала. Но понимание и чувство — это разные вещи.

— Ты можешь только получить опыт и пробовать действовать по-другому, — продолжила она, и в ее голосе появилась та мягкая настойчивость, которая заставляла меня слушать, даже когда хотелось закрыться. — Только в таком случае ты сможешь понять, как нужно делать. Исходя из разных результатов. Но, Айла, — она акцентировала мое внимание, подавшись вперед, — ты не совершила ошибки. По крайней мере, не той, в которой ты себя винишь. Твоя вина — это понимание, что ты не удержала все под контролем. Но ты не должна брать на себя всю ответственность в этом поместье. Тебе скоро восемнадцать, но ты все еще подросток. У тебя есть право ошибаться. У тебя есть право не быть идеальной.

Я промолчала. В ее словах был смысл, но они отскакивали от чего-то внутри меня, как горох от стены. Я работала в поместье не потому что было некому, и не потому что меня заставляли. Я работала потому что мне это нравилось. Потому что лошади были единственным, что имело значение. А работа с лошадьми — это не просто график и обязанности. Это постоянный опыт и знания, которые просто так не отбросишь на задний план. Из-за чего список дел возрастает, чтобы сделать все правильно. Каждая лошадь — это индивидуальный подход, это понимание настроения, физического состояния, характера. И если я что-то упускаю, страдает не расписание, а живое существо.

Я уже неделю не могла нормально тренироваться. Только тренировать и заниматься с лошадьми — давать им нагрузку, проверять копыта, чистить, седлать, расседлывать, выпускать в левады и заводить обратно. Боль в руке не прекращалась ни на минуту. Конечно, она стала меньше, чем в первые сутки, когда я вообще не могла пошевелить пальцами, а рука висела плетью. Но само наличие боли утверждало о проблемах. Мне сделали повторный рентген, который ничего не показал — ни трещин, ни переломов, ничего. Врач, пожилая женщина с усталыми глазами, ссылалась на то, что ушиб был слишком сильный, задет нерв, отчего боль оказалась продолжительной. Меня записали на МРТ, который снова ничего не показал. И мне оставалось еще минимум неделю прохлаждаться и надеяться, что боль постепенно будет утихать. «Прохлаждаться» — так сказал врач. Словно я отдыхала на курорте, а не сидела на обезболивающих и боялась, что не смогу нормально держать поводья.

— Тебе нужно быть более расслабленной, не будь строга к себе, — Карла говорила мягко, и я знала, что она права. Но это не делало ее слова более выполнимыми. — Я понимаю, что в твоей ситуации…

— Я не могу, — выдохнула я, прерывая ее. Голос прозвучал глухо, почти жалобно, и я ненавидела себя за это. — У меня не получается не думать обо всем сразу. О лошадях, о тренировках, о детях, о том, что будет, если рука не восстановится. О маме, которая звонит и орет. О Мэри, которая не может не рассказать ей все, что происходит. О… — я замолчала, потому что поняла, что говорю слишком много. Слишком откровенно.

— С этим мы и должны работать, — Карла улыбнулась, и в ее улыбке было что-то теплое, почти материнское, но без той требовательности, которая была в голосе моей матери. — И я рада, что ты пошла мне навстречу.

Сегодня был первый раз, когда я пришла сюда по своей воле. Сама. Без того, чтобы Мэри не привела меня за руку, как маленькую. Я пришла потому, что мне нужно было. Потому что вчера ночью я снова не спала, лежала с открытыми глазами, слушая, как ветер шуршит по крыше, и чувствовала, как где-то глубоко внутри нарастает напряжение. Как перед грозой. И я знала: если я не приду к Карле сейчас, то через день-два меня приведут силой. Или хуже — я сделаю что-нибудь, о чем потом пожалею.

— Как твое самочувствие? — спросила Карла, перелистывая страницы блокнота. Я заметила, что она не пишет, просто слушает.

— Не могу сказать насчет бессонницы… — я замялась, подбирая слова. — Переменчиво. Иногда засыпаю нормально, иногда ворочаюсь часами. Но… — я посмотрела на нее, чувствуя, что сейчас скажу то, о чем даже себе не хотела признаваться. — Я думаю, что «период» близко.

Карла поняла на меня свой взгляд. Она знала, что я имею в виду. Тот период, который случался со мной раз в несколько месяцев — когда мир становился слишком громким, слишком резким, слишком непереносимым. Когда хотелось кричать без причины, плакать без повода, убежать куда-нибудь и спрятаться, как раненое животное.

— Почему ты так думаешь? — спросила Карла, и в ее голосе не было тревоги, только профессиональное внимание. — Что-то чувствуешь? Какие-то предвестники?

— Не знаю, — я взялась руками за голову, чувствуя, как пульсирует боль в запястье. — Это очень тяжело объяснить. Просто… как будто воздух стал плотнее. Как будто я скоро не выдержу. Не от чего-то конкретного, а просто… не выдержу.

— Случай с Кэсси подкосил тебя? — уточнила Карла, и ее голос был таким ровным, что я почти поверила, что это нормально — чувствовать себя так. — Или случилось что-то еще?

— Не думаю, что это из-за Кэсси, — я покачала головой, чувствуя, как волосы щекочут шею. — Это… как будто это было еще одной каплей. А стакан скоро будет переполнен. Не знаю, откуда это берется. Просто нарастает и нарастает, и я не могу это остановить.

Карла серьезно кивнула, и я увидела, как она сделала пометку в блокноте. Крупными буквами, которые я не успела прочитать.

— Ты можешь объяснить свои ощущения более подробно? — спросила она. — Какие образы приходят? Какие чувства?

— Нет, — помотала головой я, чувствуя, как от этого вопроса внутри поднимается глухое раздражение. — Всё и сразу, но и ничего. Это как… стоять в центре комнаты, где одновременно играет десять радиостанций, и пытаться расслышать одну. Я слышу все, но не могу выделить ничего конкретного. И это сводит с ума.

Я замолчала, и в тишине кабинета вдруг стало особенно слышно, как за окном кто-то смеется. Детский, беззаботный смех. Я посмотрела туда, но ничего не увидела — только отблески солнца на стекле.

В дверь резко постучали. Тяжело и громко, не тем осторожным стуком, которым обычно стучатся в кабинет директора. Это был стук человека, который либо не знает, где находится, либо ему плевать. Мы с Карлой одновременно повернулись к двери.

Когда дверь отворилась, в проеме оказались двое парней. Итан, которого я узнала сразу — темноволосый, с вечной полуулыбкой на лице, которая, как мне казалось, говорила о том, что он считает себя центром вселенной. Рядом с ним стоял высокий блондин, которого я видела пару раз в конюшне. Вроде его звали Тони. С открытым лицом и руками, которые он постоянно держал в карманах джинсов, словно не знал, куда их деть.

Всю эту неделю Итан был неподалеку от меня. Я часто замечала его рядом, когда тренировала детей, когда выводила лошадей, когда просто проходила через двор. Он не заговаривал, просто смотрел, и от этого его присутствие напрягало еще больше. Я не знала, чего он хотел, и это раздражало. Если бы он подошел и спросил что-то прямо, я бы, может быть, даже ответила. Но это молчаливое наблюдение действовало на нервы.

— Здравствуйте, — произнес Итан, переводя взгляд с Карлы на меня и обратно. На его лице не было привычной улыбки, и это меня насторожило. Он выглядел… растерянным? Нет, скорее сосредоточенным, как будто он пытался решить сложную задачу.

— Нам нужна директриса… — произнес Тони, также оглядывая кабинет. Его взгляд задержался на стеллажах с книгами, на столе с блокнотом, на чашке остывшего чая, и я увидела, как он слегка нахмурился, словно не понимал, как тут можно работать.

— Что-то срочное? — спросила Карла, и в ее голосе послышалась легкая настороженность. Она тоже чувствовала, что эти двое здесь не просто так.

— Там одна кобыла… — начал Итан, и его голос звучал неуверенно, как будто он не знал, как правильно сформулировать то, что случилось.

Я вскочила с кресла, даже не осознавая этого движения. Сердце забилось где-то в горле, а рука дернулась так, что боль пронзила от пальцев до локтя.

— Что? — я вцепилась взглядом в Итана, ожидая нормального объяснения. Не этих полуфраз, не этих недомолвок. Что с кобылой? Какая кобыла? Где?

— Одной кобыле нехорошо, — вмешался Тони, и его голос был спокойнее, чем у Итана. — Она агрессировала в леваде, и мы ее вывели, отвели в денник. Но она не успокаивается. Постоянно дергается, бьет копытами, пытается разнести денник. В общем, что-то не так… Мы не знаем, что делать. Ветеринар будет только через час, но она может себе навредить.

В этот момент я уже направилась к выходу, обойдя двух парней, застывших в дверях. Я не думала, не анализировала, не взвешивала. Просто знала, что нужно идти. Что там, в конюшне, животное, которому плохо, и никто, кроме меня, возможно, не поймет, что с ним происходит.

— Айла! — крикнула Карла, и я обернулась уже на пороге.

Она стояла около стола, смотрела на меня, и в ее взгляде я прочитала все, что она не сказала вслух. «Это не твоя ответственность. Ты подросток. Нужно позвать взрослых. Директрису. Ветеринара. Кого угодно, но не тебе туда бежать с травмированной рукой». Я видела это в ее глазах, в том, как она слегка прикусила губу, как ее пальцы сжали край стола.

Но это была моя забота. Не потому, что мне платили. Не потому, что меня просили. А потому, что я не могла иначе. Потому что если я сейчас останусь здесь, в этом уютном кабинете с травяным чаем, то никогда себе этого не прощу.

Я выбежала из школы, и солнечный свет ударил в глаза, заставив прищуриться. На улице было жарко даже для конца дня. Воздух дрожал над асфальтовой дорожкой, ведущей к конюшне, и пахло сухой травой и пылью. Я бежала, чувствуя, как каждый шаг отдается болью в руке, но не останавливаясь. Итан и Тони были где-то позади, я слышала их шаги, но не оборачивалась.

Конюшня встретила меня привычным запахом — сена, кожи, лошадиного пота и еще чем-то неуловимым, что я не могла описать словами, но что всегда означало одно: дом. Я влетела внутрь, и эхо моих шагов разнеслось по всему помещению. Здесь было прохладнее, чем снаружи, и тише, но эта тишина была обманчивой. Я остановилась, прислушиваясь.

И тогда я услышала.

Ржание. Пронзительное, отчаянное, полное боли и страха. И звуки ударов — глухие, тяжелые, от которых, казалось, вибрировали стены. Я побежала на звук, не обращая внимания на пустые денники по обе стороны коридора. Мои кроссовки скользили по бетонному полу, но я не сбавляла скорости.

Когда я подбежала к деннику, я увидела ее. Это была Глэмби. Гнедая кобыла, спокойная, уравновешенная, одна из самых надежных лошадей для начинающих. И сейчас она металась по деннику, как дикое животное, попавшее в ловушку.

Дверца денника шаталась от каждого удара ее копыт. Я остановилась перед ней, оценивая ситуацию. Внешне с ней все было в порядке — никаких ран, никаких повреждений, шерсть блестела, глаза блестели, но в этом блеске было что-то нездоровое, лихорадочное. Она буквально звала кого-нибудь. Не просто нервничала, а именно звала. Как будто искала кого-то, кого не могла найти.

Увидев меня, она на мгновение замерла. Перестала бить копытами стенки денника, но не переставала вставать на задние копыта. Ее ноздри раздувались, из них вырывался пар, а ржание не прекращалось — оно стало тише, но от этого не менее отчаянным.

— Тихо, тихо, — сказала я, не повышая голоса, но твердо. Я знала, что лошади чувствуют интонацию лучше, чем слова. — Тихо, красавица.

Откуда-то из глубины конюшни донеслись шаги. Итан и Тони наконец догнали меня, и я услышала, как они остановились за моей спиной, тяжело дыша после бега. Кобыла снова занервничала, ее уши прижались к голове, и она снова ударила копытом в стену.

— Отойдите, — бросила я, не оборачиваясь. — Она занервничала из-за вас. Отойдите от денника и не шумите.

Я услышала, как они сделали несколько шагов назад, и наступила относительная тишина. Глэмби снова замерла, глядя на меня. Ее глаза были широко открыты, и в них плескался страх, но не агрессия. Это было важно.

Я сделала глубокий вдох и открыла дверцу денника. Металлическая щеколда поддалась с трудом, пальцы скользнули, и боль в руке отозвалась где-то в основании черепа, но я не обратила на это внимания. Я вошла к кобыле, которая заприметив мое приближение, стояла ровно, только дрожала мелкой дрожью, которая передавалась от нее полу.

Я закрыла за собой дверцу и подошла ближе, протягивая здоровую руку ладонью вверх. Глэмби не отреагировала — не отшатнулась, но и не потянулась ко мне. Что ж, значит, она не агрессивна. Если бы она хотела напасть, она бы уже это сделала. Ее что-то волнует, что-то, что она не может объяснить.

Я подошла полностью, позволяя кобыле обнюхать мою руку, плечо, волосы. Потом я медленно, не делая резких движений, положила ладонь на ее шею. Шерсть под пальцами была горячей и влажной от пота. Глэмби вздрогнула, но не отступила.

— Что с тобой, красавица? — прошептала я, начиная водить рукой по ее шее, плечу, спине. Я гладила ее, говорила с ней, и постепенно дрожь начала утихать. Но не полностью. Что-то все еще было не так.

Я перешла к ногам. Аккуратно, не торопясь, провела рукой по передней левой, потом правой. Кобыла стояла смирно, только иногда переступала с ноги на ногу. Задние ноги тоже были в порядке — никаких припухлостей, никаких признаков травмы.

Я поднялась выше, к животу. И когда моя ладонь коснулась его, я почувствовала то, что искала. Живот Глэмби был тверже, чем обычно, и слегка увеличен. Не намного, но достаточно, чтобы я заметила.

Я замерла, продолжая аккуратно ощупывать кобылу, и внутри меня все встало на свои места. Глэмби была беременна. И сейчас, когда плод начал активно двигаться, когда организм перестраивался, она испытывала дискомфорт, которого не понимала. А может быть, она просто искала уединения, потому что инстинкты подсказывали ей, что нужно уйти от табуна, найти безопасное место.

Я улыбнулась, чувствуя, как напряжение, которое держало меня все это время, начинает отпускать.

— Так вот оно что, красавица, — сказала я, и в моем голосе прозвучало облегчение. — Все с тобой в порядке.

Кобыла только фыркнула, как будто соглашаясь, и ткнулась носом мне в плечо. Я погладила ее по шее еще раз, успокаивая, и вышла из денника, стараясь двигаться плавно, не вызывая лишнего беспокойства.

— Что ты нашла? — спросил Итан. Его голос был спокойным, но я чувствовала в нем напряжение. Он стоял в нескольких шагах от денника, скрестив руки на груди, и смотрел на меня так, как будто я только что сделала что-то невероятное.

Я закрыла дверцу, проверила, надежно ли задвинута щеколда, и только потом повернулась к ним. Тони стоял чуть позади, и его лицо было растерянным.

— Она беременна, — сказала я, и в моем голосе прозвучало удовлетворение. Я знала, что была права. Знала с того момента, как почувствовала под пальцами это едва заметное округление.