Мастерская Тишины

– Мы отклоняемся от плана. Сегодня мы не будем копать в прошлое. Сегодня мы будем работать с этим, – он указал на зелёные осколки вокруг неё. – С этим свежим ядом.

Из ящика он достал маленькую поющую чашу и кусок чёрного обсидиана.

– Чаша – чтобы вывести яд наружу, дать ему звучание, а не копиться внутри. Обсидиан – чтобы его поглотить и нейтрализовать. Это будет… болезненно. Готовы?

Катя, ошеломлённая, кивнула.

Он попросил её взять обсидиан в левую руку («руку принятия») и поставил перед ней чашу.

– Теперь… произнесите его слова. Сначала шепотом. Потом громче. «Эгоистка». «Ты всех подводишь».

– Я не могу…

– Можете. Это уже не его слова. Это ваш яд. Чтобы извлечь занозу, её нужно ухватить.

Катя сжала холодный камень, зажмурилась и прошептала:

– Эгоистка…

ВИБРАЦИЯ АНТОНА: Зелёный осколок дрогнул.

– Громче.

– Эгоистка! – её голос сорвался.

– Ещё.

– ЭГОИСТКА! – она почти крикнула, и в её голосе прорвалась вся накопленная ярость и боль. И в этот момент Антон провёл пальцем по краю чаши.

Раздался низкий, вибрирующий, чистый звук. Он заполнил комнату, вступив в резонанс с её криком. Кате показалось, что звук прошёл сквозь неё, вытряхивая из клеток что-то тяжёлое и липкое. Она рыдала, а чаша пела, и холод обсидиана в её руке казался единственной опорой в мире.

Когда звук угас, в Мастерской воцарилась иная тишина. Не подавляющая, а пустая. Очищенная.

Катя, вытирая лицо, с удивлением поняла, что жгучего стыда больше нет. Осталась печаль, усталость, но не та, съедающая ненависть к себе.

– Что… что это было?

– Первая помощь, – сказал Антон, убирая инструменты. Его собственные руки чуть дрожали. Он только что впустил в свою святилище тишины чужую, raw боль и пропустил её через себя, чтобы трансформировать. Это стоило ему огромных сил. – Иногда осколок нужно не извлекать пинцетом, а выбить контрударом. Вы только что дали отпор. На энергетическом уровне.

Он снова сел напротив неё, и теперь в его глазах не было холодной отстранённости. Была… уязвимость.

– Я нарушил наши правила. Я вмешался в вашу текущую жизнь. Потому что иногда теория бессильна перед живым ударом. Простите.

– Не извиняйтесь, – тихо сказала Катя. Она смотрела на него, и впервые видела не Мастера, а человека. Уставшего, напряжённого, рисковавшего своим покоем ради неё. – Вы помогли. По-настоящему.

Когда она уходила, она обернулась в дверях:

– Антон… а что бы сделала та женщина из зеркала на моём месте? После того, как всё уже случилось?

Он задумался на секунду, и в его голосе прозвучала лёгкая, тёплая нота – цвет спелой сливы. Почти шутливая.

– Наверное… купила бы себе на ужин самый дорогой и бесполезный десерт. Потому что она имеет на это право. И потому что её радость – её личное дело.

Впервые за этот вечер Катя слабо улыбнулась.

А когда дверь закрылась, Антон опустился в кресло, обессиленный. Его Мастерская была наполнена остаточными вибрациями её бури и его собственного участия. Его тишина была разрушена. Но странным образом… ему не хотелось её восстанавливать. Ему хотелось слушать тихий, новый звук, который теперь звучал в его собственном пространстве. Звук связи. И это пугало его.

Истоки тишины

Следующий сеанс прошёл натянуто. Катя чувствовала себя обязанной, виноватой за тот эмоциональный шторм, который она принесла. Антон был профессионально корректен, но отстранён – он снова пытался выстроить стену, которую сам же и разрушил. Это было заметно по его монохромному, «приглушённому» звучанию.

В конце часа, когда Катя уже собиралась уходить, она вдруг остановилась у двери. Не оборачиваясь, спросила:

– Антон… Вам тоже приходится после таких… «первых помощей» очищаться? От этого… яда?

Вопрос был простым, практическим. Но для Антона он прозвучал как удар по самой незащищённой точке. Его дар, и без того перегруженный, среагировал мгновенно. Вопрос Кати сплелся с его собственным внутренним напряжением и выдернул на поверхность старый, гнилой якорь его собственной боли.

Он не ответил. Он просто замер, уперевшись ладонями в стол. Воздух в Мастерской изменился. Свет от лампы как бы затрепетал, хотя лампочка была светодиодной. Предметы на полках начали издавать еле слышный, высокий звон – они вибрировали в унисон с его внутренним состоянием.

ВИБРАЦИЯ КАТИ: Она почувствовала это физически – давление в ушах, мурашки по коже. Она обернулась и увидела, что он бледен, глаза закрыты, а по лицу стекает одна-единственная слеза. Вокруг него пространство искривилось, будто её спрашивали не через воздух, а через толщу воды.

– Антон?!

Он резко провёл рукой по лицу, смахивая предательскую влагу.

– Выйдите, – его голос был хриплым, сдавленным. – Пожалуйста. Сейчас.

Но Катя не вышла. Она сделала шаг вперёд, нарушая все границы уже во второй раз.

– Что с вами? Я… я сделала что-то не так?

– Нет! – это прозвучало почти как крик. Он открыл глаза, и в них был не профессиональный холод, а первобытный, животный страх. Тот самый страх, который он помогал извлекать у других. – Это не вы. Это… вопрос. Он попал в старую трещину. Уходите, пока я не… пока я не развалился.

Вместо того чтобы испугаться, Катя почувствовала что-то иное – тот же самый инстинкт, что заставил её сказать «нет» начальнику. Инстинкт защиты. Он помог ей в её шторме. Теперь её шторм, видимо, спровоцировал его.

– Нет, – тихо сказала она, подходя ближе. – Вы не выгоняли меня, когда я разваливалась. Я не уйду.

Он засмеялся – горьким, коротким звуком.

– Вы не понимаете. Мой «шум»… он не такой, как у вас. Он… заразный. Он может вас травмировать.

– Тогда травмируйте, – выпалила Катя, сама удивляясь своей наглости. – Я в долгу. И я… я хочу помочь. Как вы мне. Хотя бы просто быть здесь.

Их взгляды встретились. И в этот момент защита Антона дала окончательную трещину. Он больше не мог удерживать это в себе. Не перед ней. Не после того, как она показала ему самое своё уязвимое нутро.

– Хорошо, – прошептал он. – Хорошо. Садитесь. Но… не перебивайте. И если станет невмоготу – просто уйдите. Без объяснений.

Он откинулся в кресле, уставившись в потолок, и начал говорить. Его голос был ровным, монотонным.

– Мой дар… он не всегда был таким. В детстве это было просто – я слышал музыку в шуме ветра, видел цвета у голосов. Это было красиво. А потом… мне было шестнадцать. Моя сестра. Младшая. У неё была депрессия. Никто не понимал, насколько глубокая. Родители считали это подростковым бунтом. А я… я слышал её тишину. Она звучала как… чёрная, бездонная яма, которая засасывает все звуки вокруг. Я слышал, как она гаснет. Каждый день. И я ничего не мог сделать. Я пытался говорить, шутить, включать её любимую музыку. Но моя «гирлянда»… моя попытка радости… она только сильнее подчёркивала её мрак. Однажды она сказала мне: «Твоё счастье меня утомляет. Перестань».

Он замолчал, глотая ком в горле.

– Это был тот самый осколок, Катя. Только в тысячу раз острее. «Моя радость ранит тех, кого я люблю». Через неделю её не стало. Она ушла тихо, оставив меня в мире, где каждый звук моей собственной жизни стал предательством. Где смех стал визгом насилия. Где любое проявление счастья стало казаться кощунством над её памятью.

Катя сидела, не дыша. Её собственная боль («моя радость раздражает») казалась теперь детским лепетом перед этой бездной.

– Мой дар взбесился, – продолжал Антон. – Каждое чувство, моё и чужое, обрушивалось на меня с грохотом обвалов. Я сходил с ума. «Мастерская Тишины»… это не бизнес. Это мой костюм химической защиты. Я научился создавать тишину для других, потому что отчаянно хотел научиться создавать её для себя. Помогая вам «извлекать осколки»… я искал ключ к своему собственному. Ключ, чтобы простить себе то, что я остался жив. Что я могу ещё чувствовать радость. Солнечный луч на полу, вкус кофе… Это до сих пор больно. Потому что её нет, а у меня – есть.

Теперь Катя поняла. Поняла его холодность, его отстранённость, его ярость на её начальника. Он видел в ней себя. Того, кого наказали за попытку быть живым.

– И когда вы спросили про очистку… – Антон наконец посмотрел на неё. Его глаза были пустыми. – Я не очищаюсь. Я коплю. Весь этот чужой яд, всю эту боль… я пропускаю через себя, чтобы трансформировать. Но часть оседает. Глубоко. И когда вы спросили… это было как ткнуть палкой в открытую рану, полную гноя. Извините за грубую аналогию.

В комнате воцарилась тишина. Но теперь это была не тишина Мастерской, а тишина склепа, святилища, где хранилась давняя мука.

Катя встала. Не чтобы уйти. Она подошла к его полке с инструментами, нашла чистую поющую чашу и маленький кусочек чёрного обсидиана – точно такие же, какие он использовал для неё. Она принесла их и поставила на стол перед ним.

– Я не Мастер, – тихо сказала она. – И я не знаю, как это делается правильно. Но я умею слушать. И я умею быть рядом. Хотите… попробовать выбить этот осколок? Контрударом?