Гроза, кузнец и ветер

обратно во двор.

Гроза, заметив, что он несёт, сначала замешкалась, но, быстро

сообразив поскочила и подставила лапу, да бы Милаш смог за нее

ухватится после прыжка.

- Спасибо, - сказала она тихо, чуть смущённо.

- Да пустяки, - отмахнулся Милаш, стараясь не смотреть прямо на неё

и при этом гордый, что справился.

Гроза улыбнулась и ткнула его в плечо:

- Ладно, малец, держи язык за зубами. А то твоя матушка с вениками

нас обоих выгонит с сеновала.

Они оба прыснули от смеха, и только в темноте луны казалось, что

этот сеновал держит в себе тайну, о которой пока знали только двое -

мальчишка с ветром в руках и волчица с голубыми глазами. Милаш

положил платье на сено и воспитано отвернулся.

-А тебе каждый раз новое платье надо, когда ты превращаешься? Это

сколько же на тебя ткани надо, не напасешься. Но ты не переживай. У

мамки в сундуках много чего. Найдем во что тебя одевать.-

разглагольствовал он, пока девочка переодевалась.

- Мне не надо много брать у твоей мамы.- сказала Гроза.

Милаш обернулся и увидел, что девочка сидит и мечтательно смотрит

в стену. Но видела она явно не стену, а что-то гораздо дальше.

-Мы с Радомиром уйдем скоро отсюда к людям. Смотреть мир.-

мечтательно сказала Гроза.

-Так и я же иду с вами!- радостно воскликнул Милаш и плюхнулся

рядом с Грозой.

-И мы идем не мир смотреть, а князю заказ отдавать, потом к моим

бабушке и дедушке за именем мне родовым, а потом...- голос Милаша вдруг

задрожал, а губы надулись, - А потом Радомира женить хотят. И его жена

заберет себе. -мальчик уже чуть не плакал.

Гроза растерялась на несколько секунд, а потом предложила:

-А давай, если жена окажется злая и сварливая, то я ее съем!- потом

умерила пыл, увидев удивление Милаша,- Ну или немного напугаю и

покусаю, чтобы сама от нашего Радомира отказалась. Сами найдем ему

потом жену. Хорошую.

Милаш радостно закивал:

-А еще можно ей в тесто соли насыпать! Бабушка с дедушкой скажут,

что она плохая хоязйка для дома их сына!

Там, придумывая козни неугодной жене Радомира, они тихонько

болтали на сеновале, посмеиваясь и хихикая.

Глава 5. Росток в стали.

Ночь в деревне всегда чем-то напоминала добрую, но строгую бабку:

вроде бы укрывает, баюкает, а всё равно глаз не спускает. Луна висела над

крышами, как тусклый медный пятак, в окнах домов уже почти везде

погасли огоньки - только у Агафьи под избой тлела жёлтая полоска света.

Радомир остановился на тропе, прижав к груди свёрток. В свёртке -

княжий клинок, ещё не до конца "живой". В сумке за плечом - гриб

Марман, тяжёлый, как недосказанное слово. В груди - привычная перед

делом тяжесть, вперемешку с усталостью.

"Щи у Любавы всё-таки были лучше, чем этот раскат по ночам, -

подумал он, - но кто ж меня спрашивает".

Земля под сапогами отзывалась мягко, уверенно: держит. Значит, всё

делается вовремя.

Он постучал кулаком в дверь - один раз, как учила Агафья. Второй раз

стучащие по её двери чаще всего потом скверно переживали.

- От стука дом не обвалится, - донёсся изнутри знакомый голос. - А вот

от глупых гостей - может.

Дверь приоткрылась сама собой, скрипя - не столько от старости,

сколько от характера. Радомир протиснулся внутрь, пригибаясь. В избе

пахло травами, дымом и чем-то ещё, терпким, землистым - так пахли

корни, которые выкапывают не для супа, а для дела.

Агафья сидела у стола, в руках - ступка. Она толкла что-то тёмно-

зелёное. На стенах висели пучки сушёных трав, с потолка свисали обереги,

в углу в чугунке что-то чуть-чуть побулькивало.

- Пришёл, кузнец, - констатировала она, не оборачиваясь. - А мог бы и

не приходить. Лёг бы, поспал… пока стая в окно не заглянула.

- Ты меня воодушевляешь, - вздохнул он, ставя свёрток на стол. - Меч

здесь. Гриб - тоже.

Он аккуратно развязал сумку, достал Марман. Гриб тихо блеснул

шляпкой в свете луны - серой, с едва заметным рисунком, словно кто-то

тонкой иглой процарапал по поверхности линию за линией. От него пахло

влажной землёй, болотной тиной и лёгкой, странной свежестью.

- Положи сюда, - ведьма указала на деревянное блюдо. - И руками

лишний раз не гладь. Это тебе не пирожок.

Она посмотрела на него поверх гриба, прищурившись.

- Ну и где твоя волчья приблуда?

- Спит, - ответил он. - На сеновале. У Любавы. Под одеялом.

- Под одеялом, - проворчала Агафья. - Дожила. Оборотни под одеялом.

Мир летит кувырком.

Но уголок её рта при этом заметно дёрнулся.

Она пододвинула к себе гриб, провела пальцем по краю шляпки и

тихо-тихо что-то пробормотала. Радомир не разобрал слова - больше на

вздох похоже, чем на заговор. Воздух в избе стал плотнее, настырнее, как в

грозу, когда ещё не льёт, но уже понятно - скоро.

- Слушай сюда, кузнец, - сказала Агафья, не отводя глаз от Мармана. -

Ты хочешь, чтобы меч князю служил не только железом, но и словом.

Чтобы сам от руки его не ушёл. Так?

- Так, - кивнул он. - А еще, я не хочу давать в руки мерзавцу живой

клинок. Не по мне это.

- А мир, по-твоему, весь из праведников, да? - ведьма хмыкнула. -

Князь твой тоже человек. И руку его я не вижу насквозь. Но гриб этот, - она

слегка постучала по шляпке ногтем, - Росток в нём спрятан. Он тянуться

будет не к крови, а к тому, кто рядом. К хозяину. И если тот начнёт резать

ради забавы - меч тяжелеет станет. Вялый, как мокрый хворост. Понял?

Радомир задумался. Картина получалась странная, но приятная: князь

замахивается на безоружного, а меч в руке - как свинья, что упёрлась и не

идёт. Красота.

- Понял, - сказал он. - Если защищать - будет послушным. Если резать

ради забавы - станет как камень.

- Ага. Росток всегда чувствует, где свет, а где навоз, - фыркнула

Агафья. - Только учти: ты сам в этот клинок тоже часть себя вложил. Если

князь совсем в грязь пойдёт - тебе руки отзовутся.

- Не привыкать, - тихо бросил он, вспомнив, как горели мозоли, когда

однажды пытался выковать нож для человека, которому не доверял. Тогда

нож треснул на закалке, и он понял: не всё железо одинаково глухое.

Агафья отодвинула ступку, поднесла гриб к носу и вдохнула. На

мгновение её лицо стало серьёзнее, чем обычно - как у жреца, который

прислушивается, кому сегодня молиться громче.

- Он согласен, - наконец сказала она. - Марман не против. Но хочет

платы.

- Платы? - Радомир напрягся. - Мне что - болото ему в деревню

приволочь?

- Не ершись, - усмехнулась ведьма. - Не с тебя. С князя. Росток будет

ждать, пока тот хоть раз встанет не над своими людьми, а рядом с ними. Не

сзади, не из-за спины, а рядом. Если дождётся - приживётся в клинке

прочно. Не дождётся - выродится, и меч у тебя будет просто очень

хороший, но без разума.

- Ну, - он выдохнул, - по крайней мере, уже не станет.

- Это если руки у тебя не дрогнут, - отрезала она. - А теперь идём в

кузницу. Тут я только язык свой приложить могу. Железо - твоя доля.

Они вышли в ночь. Воздух был прохладный, тихий. Где-то далеко

ухнула сова, по дворам перекатился второй петушиный сонный голос -

рановато ещё вставать.

Пока они шли к кузнице, Радомир чувствовал под подошвами что-то

странное. Как будто корни старых деревьев внутри земли шевелились,

протягивали невидимые пальцы навстречу каждому его шагу. Не мешали -

скорее, подталкивали: туда, мол, туда.

"Это он, - подумал Радомир. - Марман, леший. Подслушивает, старый

корчажник".

- Не бойся, не утащит, - буркнула рядом Агафья, будто прочитала

мысли. - Ему тоже интересно, чем дело кончится. Не каждый день его гриб

в железо сажают.

Кузница встретила их запахом угля и чуть остывшего металла.

Радомир подошёл к горну, привычно провёл рукой над углями. Тепло

откликнулось, как старый друг: немного жару добавить - и снова в бой.

- Разжигай, - скомандовала ведьма. - Меч сюда, гриб - рядом. И слушай

землю.

Горн задышал глубже, когда он подкинул угля и чуть-чуть, едва

заметно, подтолкнул огонь изнутри. Не магия громкая - просто просьба,

чуть сильнее обычной. Пламя ответило - поднялось, стало ровнее, белее в

сердцевине.

Княжий клинок лежал на верстаке, всё ещё без ножен, вытянутый,

строгий. Металл блестел тусклым светом, не зеркальным, а живым - в

глубину.

- Давай его сюда, - сказала Агафья и достала из сумки небольшой

глиняный горшочек. - Сейчас мы Ростку землю сделаем.

Она разломила гриб на части - аккуратно, будто срезала ломти от

хлеба, только руки при этом чуть дрожали. Серебристая мякоть внутри

блеснула, как ранний иней. Ведьма бросила кусочки в горшочек, добавила

щепотку того самого зелёного порошка, который толкла в ступке, плеснула

немного ключевой воды.

- Пахнет… как если бы болото решило чай сварить, - не удержался

Радомир.

- Молчи и дыши, - отрезала она, но в глазах мелькнула тень улыбки. -

Сейчас будет главное.

Она поставила горшочек на край горна, чтобы от огня шёл не прямой

жар, а ровный, терпеливый. Над горшком поднялся пар - не такой, как от

щей, и не как от банной воды. В нём чувствовалась влажная прохлада

болота и в то же время сухое тепло печи.

- Возьми клинок, - сказала ведьма. - И держи над паром. Не в огонь.

Пусть дышит. Как ребёнок - впервые.

Радомир послушно взял меч. Металл был прохладным, но не

неблагодарным. Он поднял клинок над горшком, чтобы пар обволакивал

сталь. Запах стал гуще, волосы на руках встали дыбом.

В какой-то момент меч лёгко дрогнул в пальцах - не от тяжести, нет.

Скорее, как будто по нему пробежал мурашками чей-то взгляд.

- Чувствуешь? - шепнула Агафья.

- Чувствую, - так же тихо ответил он. - Как будто его изнутри кто-то

трогает.

- Росток приглядывается, - сказала ведьма. - С кем ему жить. С князем,

с тобой, с Перуном… или вообще ни с кем.

Снизу, от пола, донёсся едва слышный скрип. Будто под наковальней

шевельнулся корень. Земля под ногами чуть напряглась - не угрожающе, а

сосредоточенно.

"Ну вот, и лес подтянулся, - подумал Радомир. - Вся родня в сборе. Не

хватает только Данки с пирогами".

Он держал меч над паром, пока руки не затекли. Потом Агафья велела:

- В огонь. Быстро!

Клинок лёгко вошёл в пламя. Огонь лизнул сталь, как знакомую кожу.

Цвет металла стал меняться: от тёмного к вишнёвому, от вишнёвого - к

мягкому, золотистому.

- Теперь слушай, - сказала ведьма. - Не меня - меч.

Он прикрыл глаза. Внутри сначала была привычная каша из мыслей:

про Любаву, про Грозу на сеновале, про стаю за деревней. Потом всё это

как будто отодвинулось, и остался только металлический звон - негромкий,

словно далеко кто-то трогал краем ногтя по струне.

В этом звоне было ожидание. Вопрос.

- Говори, - подсказала Агафья. - Ты же кузнец. Ты всегда с железом

разговаривал. И с огнём. Теперь ещё один слушатель появился.

"Ладно, - подумал Радомир. - Если уж я разговаривал с подковами,

почему бы и мечу не ответить".

- Слушай, - сказал он внутри, без слов губами. - Тебя куют не для

забавы и не для браги. Ты будешь в руке князя, а князья бывают разные. Но

пока ты помни: тот, кто поднимает тебя, чтобы прикрыть - свой. Тот, кто

поднимает, чтобы бить спину и безоружных - враг. Даже если зовут его

"господин".

Звон немного изменился. Стал чище, как если бы ржавчину с него

смахнули.

- Если руку его поведёт туда, куда не надо, - продолжил Радомир, -

тяжелей ему будь. Веди его в сторону от грязи. Насколько сможешь. Это

моя просьба. А плата… - он вздохнул, чувствуя, как ладони начинают

гореть жаром, - плата - мои руки. Моя усталость. Моя кровь, если надо.

Где-то под подошвами плотнее вжались в землю корни. В горне пламя

дернулось и стало ровнее, спокойнее. Над клинком поднялся тонкий, почти

не видимый глазом дымок - и исчез.

- Принял, - тихо сказала Агафья. - Росток согласился. Теперь надо его

усадить. Готов?

- Всегда мечтал по ночам усаживать грибы в железо, - пробормотал он,

но в груди стало легче. Как после хорошего глотка кваса - не пьяно, а живо.

- Вынимай, - скомандовала ведьма.

Он вытащил меч из огня. Сталь была ярко-жёлтой, почти белой. В

обычной закалке он бы уже тащил клинок в воду или масло. Сейчас Агафья

подняла руку:

- Не спеши. Сначала - земля.

Она ногой поддела у порога кусок утрамбованной глины - оказалось,

что там спрятан небольшой, но глубокий горшок с влажной землёй. Земля

дышала прохладой, несмотря на жар кузницы.

- Краем клинка коснись, - велела она. - Легко. Только чиркни.

Радомир прижал остриё к земле. В воздухе тихо щёлкнуло, как если бы

кто-то нитку подхватил и натянул.

- Теперь - вода, - ведьма подала ему небольшой кувшин.

Вода внутри была не простая - пахла родником и чем-то ещё,

знакомым по болоту. Марманов запах.

Он медленно вылил воду на клинок. Сталь зашипела, пар пошёл

мягкий, без злостного шипения, как бывает, когда железо перегрели.

В какой-то миг ему показалось, что в пару мелькнула чья-то вытянутая

морщинистая морда, глаза цвета неба, и тут же исчезла.

"Не мерещится ли мне леший в каждом клубе пара?" - чуть усмехнулся

он про себя.

Пальцы, держащие рукоять, вдруг ощутили, как вес меча изменился.

Не так, как при обычной закалке - там всё ясно: горячий, холодный,

тяжёлый, лёгкий. Здесь - словно клинок чуть-чуть сам подался к ладони. Не

стал легче, нет - стал… удобнее. Правильнее. Как молот, который годами

держишь в одной руке.

- Чувствуешь? - спросила Агафья.

- Чувствую, - кивнул он. - Как будто он… перестал быть чужим.

- Он ещё не княжий, - сухо заметила ведьма. - Он пока твой. А вот

сможет ли князь его у тебя взять - это уже к богам, да к нему самому

вопрос.

Радомир провёл мечом в воздухе. Клинок тихо пропел - не громко, но с

достоинством. В этом звуке не было жажды крови. Было что-то другое -

готовность.

- Как назовёшь? - вдруг спросила Агафья.

Он замялся. Названия мечей - удел бардов да князей, кузнецы в его

роду обычно ограничивались "этот длинный, тот пошире".

- У него же Росток теперь внутри, - задумчиво протянула ведьма. -

Можно и по-человечески, но помни: имя - это тоже нитка. Тянешься к нему

- и оно к тебе тянется.

- Пусть пока будет просто Меч, - сказал Радомир, чуть улыбнувшись. -

Не хочу навязывать ему лишнее. Пусть сами с князем решат, как им

называться друг другу.

Агафья фыркнула:

- Философ нашёлся. Ладно, кузнец. С грибом мы закончили. Росток в

сталь посадили. Осталось тебе с этим мечом до князя дойти и не дать

никому по дороге голову потерять - ни себе, ни твоей сопливой команде.

Он серьезно кивнул, глядя на клинок. В глубине стали, если

присмотреться, проступали едва заметные узоры - не те, что бывают от

сварки, а более тонкие, похожие на жилки листа или корни, тянущиеся от

рукояти к острию.

- Спасибо, - тихо сказал он. - И тебе. И… ему.

Пол под ногами едва различимо дрогнул, как будто где-то глубоко, под

кузницей, кто-то старый и корявый одобрительно кивнул.

- Его не благодари, - махнула рукой Агафья. - Лешие - они такие:

сегодня помог, завтра шиш тебе вместо дороги. Но сегодня - да, был здесь.

Ты же чувствовал?

- Чувствовал, - признался Радомир. - Под ногами. И в огне.

- Вот и запомни это чувство, - ведьма поднялась, хрустнув костями. - В

следующий раз, когда будешь думать, кому своё ремесло отдаёшь,

вспоминай. Не всякому руку подставлять надо.

Она зевнула, как обычная старуха, прикрывая рот узловатой ладонью.

- Всё, кузнец. Идем. Ночь ещё есть, успеешь хоть немного поспать,

прежде чем опять мир спасать.

- Я кузнец, а не спаситель, - привычно буркнул он.

- Ага, - фыркнула Агафья. - Скажи это мечу, Грозе и твоему

племяннику ветреному. Они тебе поверят. Наверное.

Он усмехнулся, убрал клинок в свёрток, прижал к груди. Огонь в горне

спокойно дышал, земля под ногами держала ровно. Где-то далеко, над

лесом, глухо прокатился одинокий раскат - не грозовой, а такой, словно

небеса просто перекатывали громовой камень с боку на бок.

Перун, возможно, тоже слушал. Но, как и все старшие в этой истории,

предпочитал пока не вмешиваться явно.

Радомир вышел в ночь.

Перед ним были дорога, князь, стая и всё то, о чём он пока старался не

думать вслух.

А в руках был меч, в котором жил маленький, упрямый Росток,

согласившийся расти в мире людей.

Главы 6-7

Первый солнечный луч только пробрался сквозь щель в крыше, когда

дверь сеновала со скрипом открылась. На пороге возникла Любава, с

руками в боки и таким взглядом, что даже самые бывалые кузнечные

клещи, попади они под этот взгляд, застонали бы от страха.

А сама-то она с рассвета была без сна: ночь провела за работой. Пока

деревня спала, Любава в своей комнате кроила и шила - строчила по

старым запасам ткани новую одежду для Грозы. Девчонка приехала с

пустыми руками, чумазая, растрепанная, и у матери четверых детей сердце

не выдержало: как это так, чтоб молодая почти девушка осталась без

платья? Вот и шила всю ночь, иглу из рук не выпуская, пока за окном

петухи хрипеть не начали.

А теперь - вот оно! Вместо благодарных глазниц видит картину: на

сене мирно сидят Гроза и Милаш. Она чесала за ухом уже в человеческом

облике, а мальчишка восторженно что-то показывал на пальцах, как они

кому-то подсунут змеиную шкуру вместо ленты. Нормальные такие тут

разговоры ведуться. Не ей ли решил сынок родной подсуропить? Брови

Любавы сдвинулись:

- Милаш! - грянула Любава так, что даже петух за двором захлебнулся

кукареканьем. - Ты что тут делаешь?!

Мальчишка подпрыгнул, запутавшись в сене, и едва не навернулся

вниз с жерди.

- Я… э-э… проверял, чтоб племяннице спалось спокойно! - выпалил

он, широко распахнув глаза.

- Да-да, - невозмутимо поддакнула Гроза, прищурившись и едва

сдерживая улыбку. - Он как страж у порога сидел. Даже с ветром дрался,

чтобы меня не разбудил.

- Ветер виноват, - серьёзно кивнул Милаш. - Подул не туда.

Любава прижала ладонь ко лбу:

- Господи, два шельмеца нашли друг друга. Один врёт без стыда,

вторая поддакивает!

- Тётя Любава, - Гроза сложила руки и сделала такие щенячьи глаза,

что даже волки бы растаяли. - Мы просто болтали. Честно.

- Угу, болтали, - пробурчала женщина, вспомнив, как сама за шитьём

всю ночь глаза ломала. - Радомир, слышал бы ты! Понимали же: поселить

на волка сеновале - значит поселить приключения.

Милаш не удержался и гордо выпалил:

- А она в волчицу превращается! Белую! Я щупал!

Тишина повисла такая, что даже куры за окном перестали кудахтать.

Любава уже открыла рот, чтобы отчитать сына, но вдруг заметила у самого

края сена странные лоскутки ткани. Она наклонилась, подняла один - явно

кусок женского платья.

- А это что за тряпки? - её голос стал опасно тихим. - Откуда они здесь

взялись?

Гроза густо покраснела и уставилась в пол. Новое платье, то самое, что

Любава дала ночью, явно прослеживалось в этих обрывках, на одном из

них были слишком уж знакомо вышиты василечки.

- Мама… - начал было Милаш, но осёкся под её взглядом.

- Значит так, - отрезала Любава, пряча лоскут в карман. - Молодой

человек: чтоб ноги твоей на сеновале больше не было!

- Но ма-а-ам… - жалобно протянул Милаш. Любава оглянулась вокруг,

она прекрасно понимала, что если волчонок разыграется то разнесет весь

этот сарай по щепкам. А Милаш по своей натуре был неплохим

провокатором, чтобы разыграться. Значит, нужно их растащить.

- Никаких "но"! - отрезала Любава. - А ты, девчонка, - обратилась она к

Грозе, - хороша! Только приехала, а уже моего мальца в свои волчьи игры

втянула.

Гроза, вместо оправданий, хитро подмигнула.

- Зато теперь он мой первый друг. А это не так уж и плохо, да?

Любава хотела что-то сказать, но махнула рукой:

- Всё. Завтракать! А после завтрака чтоб каждый занялся делом: один -

кузнецу помогать, вторая - хоть сено перебери. Ясно?

- Так точно! - хором выпалили оба, а потом прыснули от смеха.

Любава вышла, бурча что-то про "детей и оборотней", а Гроза с

Милашем переглянулись и прыснули ещё громче.

- Ну что, - шепнула Гроза, - секреты хранить умеешь?

- Умею, - кивнул мальчишка. - Но только если мне шерсть ещё раз

дадут погладить.

Гроза фыркнула и толкнула его в бок:

- Договорились. Но только по секрету!

А на кухне в это время Любава, доставая из корзинки нитки и обрезки

ткани, устало присела на лавку. Провела пальцами по нити, посмотрела на

аккуратно сложенный кусочек новой материи и вздохнула:

- Не зря ночь за шитьём просидела… хоть не в тряпках будет бегать

девчонка. Нужно только ей это платье отдать, но не сейчас. Видать, судьба у

неё непростая, бедная девочка… но ничего… прорвёмся. Не бросим же

теперь малышку.

И добавила уже тише, себе под нос, с привычной материнской

строгостью:

- Только бы Милаш не увяз по уши в этих волчьих чудесах.

Гроза, уже спускаясь с сеновала, невольно уловила каждое слово. Уши

у неё были острые, как и подобает волчице. Она замерла на полуслове и

вдруг улыбнулась - не хитро, не задорно, а по-настоящему тепло.

"Она меня не прогоняет… она за меня переживает", - мелькнуло у

Грозы в голове.

И в ту минуту Любава впервые стала для неё почти как тётка.

За завтраком Гроза вела себя тише обычного. А когда все уже

собирались расходиться, она неожиданно сама предложила:

- Тётя Любава, можно я помогу вам с бельём? Или с мукой на завтра.

Любава удивлённо приподняла бровь.

- А ты умеешь?

- Научу́сь, - просто ответила Гроза.

И, не дожидаясь разрешения, взяла с лавки корзину и понесла к

колодцу. Милаш глянул ей вслед и присвистнул. Любава же тихо

усмехнулась, но в глазах её мелькнула мягкая, почти материнская искорка.

Неплохая девочка то. Только не приучена в нормальной жизни. Ничего,

главное, что душа светлая, а остальному научим. Время пока есть.

Женщина взяла вторую корзину с бельем и отправилась за девочкой.

День прошел суетливо, все устали. Вечером улеглись быстро, без

долгих разговоров и обсуждений. В деревне спали все. Даже петухи на

насестах притихли, только иногда во сне раскрывали клювы, будто

вспоминали, что надо бы кукарекать, но потом передумывали.

Гроза лежала на сеновале, свернувшись клубком под Любавиным

одеялом. Сено мягко покалывало спину, где-то рядом тихонько сопел

Милаш - ему всё-таки удалось один раз "случайно" забраться наверх, а

Любава решила, что ругать уже поздно, лишь ворчливо буркнула: "Только

не вздумайте с сеновала падать - потом костей по всему двору не соберём".

Она уже почти провалилась в ту редкую для неё дрему, когда сон не

похож на засаду, когда можно расслабить мышцы, не ждать удара, - как

вдруг уши сами поднялись. Не физически - сейчас они были обычными,

человеческими, - но внутри что-то чётко щёлкнуло.

Зов.

Не громкий. Не тот, от которого стая срывается с места. Тянущий,

протяжный, как дальний вой на границе слуха.

Она затаила дыхание. Лес, болото, трясина - всё сразу словно

шевельнулось внутри. Где-то там, в темноте, по краю деревни, кто-то из

"её" выл. Звал.

"Разведка", - подумала она. - "Сначала нюх, потом зубы".

Человеческому уху, может, и не слышно было бы, но она различала:

один голос - низкий, хриплый, знакомый; другой - моложе, резче, с той

самой заносчивой нотой, от которой у неё всегда с детства чесались кулаки.

Братья. Конечно.

Она осторожно приподнялась на локтях. Милаш, свернувшийся рядом,