Развод с предателем. Ты выставил меня с чемоданами, но я забрала твою империю!

Он отключился.

Я замахнулась и со всей силы швырнула смартфон в стену. Аппарат отскочил от выцветших обоев и глухо упал на продавленный поролон дивана.

— Твари… — выдохнула я в пустую, чужую комнату. — Каковы же вы все твари…

Сняла платок и села на пол возле раскрытого чемодана. Таксист швырнул его в лужу, зато теперь не пришлось бороться с молнией. Мне нужны блокноты с описью добрачной коллекции и расписки художников. Стас мог выбросить каталоги, но хоть один черновик, хоть одна старая бумага должны были остаться среди вещей. Стала вынимать платья по одному, ощупывая складки.

Я вытряхнула вещи прямо на пыльный линолеум. Платья, белье, туфли — всё было скомкано так, словно их запихивали ногой.

И среди этого хаоса на пол выпал плотный конверт из металлизированной розовой бумаги, густо надушенный приторной синтетической туберозой.

Запах любовницы Стаса.

Дрожащими пальцами я разорвала конверт. Внутри лежал чек клининговой службы и короткая записка, выведенная круглым ученическим почерком; рядом с подписью Влада пририсовала сердечко:

«Ваш хлам из кабинета утилизирован, дорогая. В новом интерьере пыльные каталоги не смотрятся. Чемодан собирала горничная. Не благодарите».

Моне с Мане она путает, зато мои каталоги от мусора отличить сумела. Перечитала записку, особенно слово «утилизирован». Переписка с Лувром и Прадо, монографии, пометки на полях — я годами привозила их домой. В кабинете даже полки заказывали по их высоте. А теперь горничная отчиталась чеком, и Влада считает, что можно поблагодарить.

Я медленно поднялась с колен. Подошла к крошечной кухне, повернула тугой вентиль газовой плиты и чиркнула спичкой.

Голубой огонь вспыхнул с тихим хлопком.

Я поднесла розовый конверт к пламени. Глянцевая бумага занялась быстро, сворачиваясь в черную золу. Запах дешевой ванили и туберозы сменился едким дымом горелой синтетики.

— Вы думали, что сожгли всё, — прошептала я, глядя на обугленный край конверта. — Но вы забыли одну деталь.

За колченогим столом я подключила рабочий планшет к мобильному интернету. Стас смеялся над моими архивами: опять искусство, опять облака. Он не спрашивал, что именно я туда складываю. За семь лет накопились дубли заключений, транзакций и договоренностей «Грома». Хранилище с трехуровневым шифрованием открывалось с моего личного аккаунта. Пароль он никогда не знал — зачем ему мои скучные бумаги?

Пристегнула к планшету клавиатуру, ввела пароль. Архив открылся. Я погасила газ и смыла золу в раковину — еще не хватало устроить пожар в единственном жилье, которое удалось оплатить.

Сегодня в «Монолите» предпоказ осенних торгов. Поеду туда. Файлы сами по себе не вернут мне право работать; нужны люди, которые услышат меня до того, как Стас объявит следующий диагноз.

Там будет весь город. Там будет Стас. Архив я закрыла: раздавать единственные доказательства на пороге клуба не собиралась.

Вечером я долго стояла перед открытым шкафом. Платье выбрала без ярлыков и без воспоминаний: тёмное, простое, такое, в котором меня ещё не видели ни вице-мэры, ни хищники из списка гостей. Перед выходом перелистала архив ещё раз, хотя решение уже приняла.

Глава 4

Дождь хлестал по гранитному фасаду «Монолита» так, словно пытался смыть вековой лоск со старинного особняка в самом сердце столицы. Подъезжали черные лимузины, швейцары в ливреях раскрывали над гостями огромные зонты, из распахнутых дверей лился теплый свет и тихая джазовая музыка.

Я вышла из такси под проливной дождь. Мое кашемировое пальто промокло за секунды, но я шла с высоко поднятой головой, не пряча взгляда. На мне не было украшений, кроме золотого значка соучредителя клуба на лацкане — членского билета высшей светской касты.

У массивных стеклянных дверей путь мне преградил начальник службы безопасности — двухметровый шкаф в безупречном костюме, которого я лично утверждала на должность полгода назад.

— Добрый вечер, Инна Сергеевна, — произнес он, не отводя взгляда, но его руки оставались скрещенными на груди. — Вход в клуб для вас закрыт.

В холле за стеклом стояли люди с бокалами шампанского. Я увидела знакомые лица: девелоперы, банкиры, коллекционеры. Заметив меня у дверей, они начали замедлять разговоры, поворачивая головы, перешептываясь за хрустальными бокалами.

— Игорь, отойди, — тихо сказала я. — У меня пожизненное членство в Совете.

— Господин Гром лично аннулировал ваш годовой абонемент и отозвал карту доступа два часа назад, — с металлической сухостью отчеканил он. — Пожалуйста, покиньте территорию, не создавайте помех другим гостям.

Унижение обожгло внутренности раскаленным железом. Меня — создательницу этого клуба, человека, который наполнил эти стены подлинниками и привел сюда главных меценатов страны — выставляли вон под дождем, на глазах у всей светской швали, которая еще вчера искала моей благосклонности.

Игорь уже поднял рацию. Я отвела взгляд от его лица к своему значку.

Медленно подняв руку, я нащупала на лацкане пальто золотой значок с монограммой «Монолита». Резким движением я сорвала его с ткани — с тихим треском лопнула тонкая шерстяная нить.

— Держи, — я разжала пальцы, и тяжелый кусочек золота со звоном ударился о мокрый гранит под ногами охранника.

А затем повернулась к стеклянным дверям, где замерли с бокалами Кристина, вице-мэр по застройке и десяток других «сливок общества».

— Наслаждайтесь вечером, господа! — мой голос прорезал шум дождя, четкий, поставленный, не оставляющий сомнений. — И передайте Станиславу Викторовичу: один из лотов пятничного аукциона, полотно Петрова-Водкина, на которое он выделил три миллиона из бюджета холдинга — фальшивка. Экспертиза пигмента в моем архиве. Если хотите торговаться — сначала сверьте заключение. Приятных торгов!

Шепотки в холле мгновенно стихли. Чьи-то бокалы замерли на полпути к губам. Я развернулась и пошла прочь по залитой водой брусчатке.

Швейцар распахнул передо мной дверь и отвёл глаза, как отвели глаза все в холле. Дворники не открылись, и я пошла вдоль фасада, минуя очередь под зонтами. Тепло из дверей догнало меня на три шага и сдалось.

Зубы стучали, и я никак не могла понять, от холода или от того, что только что сказала. Теперь вице-мэр передаст Стасу мое сообщение. Кристина тоже передаст, наверняка быстрее него. Пусть. Дождь смывал с губ тушь; я вытерла лицо рукавом и пошла к тротуару.

Но что дальше? Студия оплачена на три дня. Дальше что — продавать планшет, единственную связь с архивом?

Черный «майбах» остановился у тротуара. Я машинально шагнула дальше от колес. Заднее стекло оставалось темным, но спереди вышел пожилой водитель в серой ливрее. На секунду решила, что сейчас он предложит помощь, а потом снова уедет.

Он раскрыл над моей головой массивный зонт-трость, отсекая хлещущие потоки воды.

— Инна Сергеевна Громова? — учтиво осведомился он.

— Кто спрашивает? — я отступила на полшага, сжимая в кармане ключи от арендованной студии.

Водитель молча достал из-под плаща кожаную папку. Темный коньячный цвет, тиснение в углу — сокол, тот же, что на машинах «Фалькона». Прежде чем взять ее, я посмотрела на заднее стекло. Фальца за ним не было видно.

Застройщик «Фалькон». Адриан Фальц.

Стас трижды проигрывал ему земельные тендеры. После третьего дома нельзя было даже произносить фамилию Фальц: муж начинал кричать, что тот купил половину города. Он проехал мимо лужи, а теперь прислал водителя. Зачем?

— Вам просили передать, — водитель протянул мне папку. — Лично в руки.

Магнитный клапан поддался мокрым пальцам. Под кожаной обложкой лежала свежая выписка из реестра недвижимости с синей печатью. Я держала ее под зонтом и боялась, что вода с волос упадет на строки. Быстро убрала прядь за ухо.

Я впилась глазами в строки.

Три с половиной гектара на набережной. Кадастровый номер знакомый; сверила его еще раз. Здесь достроен «Гром-Центр», с галереями и люксовыми апартаментами, которыми Стас хвастался на каждом форуме. Здание есть. Под ним — мой участок.

Собственник земельного участка: Воронова Инна Сергеевна.

Моя девичья фамилия.

Земля, которую мой отец-архитектор оформил на меня еще двадцать лет назад, задолго до моего замужества. В выписке по участку не было ни нового владельца, ни даты отчуждения. Стас пользовался им по договору аренды; теперь передо мной лежало подтверждение: собственником оставалась я.

К выписке был приколот плотный лист бумаги ручной работы. Несколько строк, написанных от руки размашистым, безупречным почерком черными чернилами:

«Он украл ваши стены, Инна. Но забыл, на чьей земле они стоят. Не дарите ему победу так дёшево. Чай в моем офисе подают в девять утра.

Адриан Фальц».

Закрыла папку, чтобы не намочить выписку, и прижала к груди. Над зонтом барабанил дождь. Окна «Монолита» были освещены; там продолжали пить шампанское, даже не догадываясь, что сейчас я прочла.

Капли стекали по моим губам, но я не вытирала их.

Я улыбнулась. Впервые за эти бесконечные, кошмарные сутки. Провела большим пальцем по строке с девичьей фамилией. Мог забрать деньги. До этой строки не добрался.

Стас думал, что выбросил меня на помойку в одном платье. Он забыл только одно: фундамент, на котором стоит вся его империя, записан на моё имя.

И Фальц только что вложил мне в руки спички.

Спички лежали во внутреннем кармане всю дорогу, твёрдый прямоугольник под рёбрами. До студии добиралась на пересадках, прижимая сумку и считая остановки, хотя маршрут давно знала наизусть. Лестницу поднималась медленно, с отдыхом на каждом пролёте.

Чайник свистел на маленькой газовой плите. Сняла его, но крышка продолжала дребезжать. В квартире все требовало поправить: край клеенки, ножку стола, эту крышку. Я приехала сюда на три дня — хорошо бы не привыкнуть.

Я зажала телефон плечом, наливая кипяток в кружку с отбитым краем. Дешевый растворимый кофе пах жженым сахаром и пылью. Кружку я придержала за ручку: из трещины у донышка сочилась вода.

— Илья Маркович, доброе утро. Я пересылаю вам обновленный план курса по модерну. Первую лекцию в Музее современного искусства мы можем поставить уже на следующий четверг, зал графики свободен…

Директор перебирал бумаги, вместо того чтобы ответить. Я помнила его дубовый стол: пять лет назад фонд Стаса оплатил покупку. Наверное, уведомление мужа сейчас лежало на этом самом столе. Илья Маркович прочищал горло, а я держала чайник на весу.

— Инна… дорогая, — голос Ильи Марковича сочился той особой, приторно-осторожной жалостью, от которой мгновенно холодеет затылок. — Разве вам не передали? Мы вынуждены заморозить проект.

Кипяток попал на пальцы. Поставила чайник на плиту и прижала обожженное место к ручке кружки. Он все еще говорил «заморозить», а я никак не могла добиться от него причины.

— В каком смысле — заморозить? У нас подписан договор, грант утвержден министерством…

— Спонсорский взнос отозван, Инна, — перебил он мягко, словно разговаривал с тяжелобольной. — Попечительский совет девелоперской группы «Гром» свернул финансирование арт-программ. Но главное даже не это… Станислав Викторович вчера лично передал в дирекцию официальное уведомление. С приложением медицинского заключения.

Я застыла с чашкой в руке. Сердце глухо толкнулось в ребра.

— Какого еще заключения?

— О вашем… нестабильном аффективном состоянии. Там черным по белому написано: острый реактивный психоз, истощение когнитивных функций, рекомендация полного покоя и стационарного лечения. Вы же понимаете, Инна? Мы не имеем права выпускать к аудитории лектора в таком… разобранном виде. Это репутационные риски.

— Это ложь, — каждое слово падало, как кусок льда на кафель. — Стас фабрикует грязь, чтобы вырезать меня из профессии. Я абсолютно здорова, Илья Маркович. Я требую официального письменного обоснования расторжения контракта. С входящим номером и печатью.

— Не усложняйте, Инночка, — вздохнул он уже сухо, сбросив фальшивую патоку. — Подумайте о здоровье. До свидания.

Связь оборвалась, копию справки я потребовать не успела. На клеенчатом столе телефон выглядел маленьким и бесполезным. Если музей отказывается от моих лекций из-за диагноза, остальные тоже могут отказаться. Значит, он отрезал мне не только деньги: теперь любой договор начнут с вопроса, могу ли я отвечать за свою работу. Я растерла ладони, заставляя себя снова взять телефон.

«Не выйдет, Стас, — подумала я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Не на ту напал».

Ночь выдалась короткой: список счетов, два стакана воды, телефон экраном вниз. Утром первым делом пошла за своими деньгами.

Глава 5

На встречу с Фальцем в девять я так и не решилась. Позвонила водителю из вчерашнего конверта: попросила перенести разговор. Сначала мне нужны были свои деньги. В кафе «Атриум» пахло дорогим зерновым кофе, дорогим парфюмом и влажной шерстью кашемировых пальто. Два года назад я лично утверждала дизайн этих бархатных кресел и латунных перегородок для холла галереи. Теперь же официант посмотрел на мое простое пальто без логотипов с легким пренебрежением, прежде чем налить воду.

Полина опоздала на двадцать минут. Моя ближайшая подруга, арт-дилер, с которой мы вместе начинали возить первых концептуалистов из Берлина, вплыла в зал в безупречном бежевом тотал-луке. Но вместо привычного звонкого поцелуя в щеку она скользнула на край дивана, не снимая перчаток, и нервно отвела глаза.

— Иннуль… прости, пробки жуткие, — она бегло оглядела зал, будто боялась, что нас увидят вместе.

— Поля, спасибо, что пришла, — я выложила на полированную столешницу плотную кожаную папку с тиснением. — Здесь документы на три подлинника раннего Немухина и два эскиза Кабакова. Они оформлены на меня лично, еще до брака, Стас не имеет к ним доступа. Мне нужны живые деньги на адвоката. Если выставишь их на закрытые торги через свой салон…

Полина даже не прикоснулась к папке. Она судорожно поправила ремешок сумки, затем полезла в карман и вытащила глянцевый трехстворчатый буклет.

Шелковистая бумага, логотип в виде серебряного лотоса, надпись золотым тиснением: «Клиника неврозов и пограничных состояний доктора Брауде. Швейцарский протокол реабилитации».

— Что это? — мой голос упал на октаву.

— Инна… возьми, — зашептала Полина, наконец подняв на меня виноватые, бегающие глаза. — Стас позавчера собирал узкий круг. Он сам не свой от горя, Инка. Рассказывал, как ты крушила посуду в пентхаусе, как угрожала спрыгнуть с террасы, как бросалась на него с ножом для писем… Он уже оплатил двухмесячный VIP-курс в этой клинике. Там сосны, закрытый периметр, отличные препараты. Он по-хорошему просил всех нас: не поощрять твой психоз, не брать у тебя вещи на продажу, чтобы ты не загнала себя в петлю.

Кровь с гулом прилила к ушам. Воздух в зале стал густым и едким.

— И ты поверила? — тихо спросила я. — Ты знаешь меня пятнадцать лет, Поля. Ты видела, как он переписывал мои проекты на себя. Ты знаешь каждую его подлость. И ты берешь из его рук буклет дурдома и суешь его мне?

— Но справка настоящая! Из клиники управления делами! — ее голос сорвался на испуганный шепот. — Инна, ты выглядишь ужасно. У тебя синяки под глазами, ты бледная, щеки впали, ты вся дерганая! Пожалуйста, ляг, прокапайся…

Я медленно взяла буклет двумя пальцами. Дорогая бумага с хрустом разорвалась пополам. Потом еще раз. Четыре аккуратных обрывка упали прямо в чашку с ее нетронутым капучино, погружаясь в молочную пену.

— Передай своему щедрому благодетелю, — произнесла я четко, глядя ей прямо в зрачки, — что запереть меня за решеткой с мягкими стенами у него не получится. А графику я продам. Но уже не через тебя.

Забрала папку и пошла к двери. Полина осталась сидеть возле чашки с обрывками буклета; звать меня назад не стала. Я придержала документы обеими руками, чтобы она не увидела, как они дрожат.

Вечерний Дом архитекторов светился изнутри, как аквариум. Такси я оставила у площади и дошла последний квартал пешком, проверяя по витринам, что лицо спокойное, а спина прямая. Всё ещё могла.

У Дома архитекторов толпились гости предаукционного раута. Внутри должны объявить шорт-лист второй очереди «Олимпа». Над этой концепцией я сидела ночами, пока другие спали, и хотя бы услышать ее название из зала имела право. Приглашения от коммерческого спонсора мне больше не выдадут. Но членство в союзе пока никто не отменял.

Стряхнула дождь с плеч прямо в фойе. Под люстрами капли на пальто стали особенно заметны; люди обходили меня с бокалами, чтобы не задеть мокрую ткань. Я высматривала стойку регистрации. До нее оставалось несколько шагов, когда поперек прохода встала охрана.

— Мадам Громова? Прошу прощения, вход строго по персональным электронным картам, — два шкафоподобных охранника из личной службы безопасности Стаса выросли передо мной гранитной стеной.

Старший, с перебитым носом, демонстративно держал руку на лацкане пиджака.

— Мой пропуск привязан к членству в совете, — холодно ответила я, не замедляя шага.

— Ваша карта аннулирована по распоряжению генерального спонсора вечера. Вам лучше уйти, Инна Сергеевна. Без скандала.

Ближайшие гости замедлили шаг. Одну даму с соболем на плечах я знала по приемам, она посмотрела прямо на меня и тут же отвернулась. Мужчина рядом с ней даже бокал отставил, чтобы слушать. Стасу не понадобится съемочная группа: здесь и без нее снимут, как меня выводят.

— Охрана забывает свои полномочия, — мой голос прозвучал чисто и звонко, раскатившись под сводами фойе. — Согласно седьмому пункту Устава Гильдии архитекторов, статус почетного члена союза дает право присутствия на любых открытых и закрытых слушаниях вне зависимости от коммерческих спонсоров. Если служба безопасности сию секунду не сделает шаг назад, я приглашаю прессу прямо на эти ступени и фиксирую факт нарушения корпоративного регламента председателем правления.

Охранник дернул желваком. За его спиной послышался сухой кашель председателя Гильдии, наблюдавшего за сценой.

— Пропустите Инну Сергеевну, — бросил кто-то из дирекции сквозь зубы.

Протиснулась между охранниками. Хотелось обернуться и бросить им что-нибудь напоследок, но зубы были так стиснуты, что пришлось сначала расслабить челюсть. Обошлась без реплики. До главного зала я дошла, не сбив шага.

Но главный цирк ждал впереди.

В центре зала, возле огромного макета башен «Олимпа», стояла Влада. На ней было темно-синее шелковое платье в пол, обнажавшее фарфоровые плечи, а на шее… на ее тонкой девичьей шее сияли фамильные сапфиры моей бабушки. Гарнитур старинной огранки «кушон», который Стас якобы «передал в банковскую ячейку на реставрацию» полгода назад.

Влада заметила меня, округлила глаза и взяла бокал с подноса. Пошла прямо ко мне. Гости успели расступиться, а уйти не захотели: каждый оставил себе место, откуда лучше слышно.

— Инна… боже мой, — защебетала она, растягивая губы в ядовитой жалостливой улыбке. — Вы все-таки пришли? В таком состоянии? Стас так за вас переживает… Говорит, вы совсем не спите, бредите наяву. Может, вам на свежий воздух? Принять успокоительное? Я могу попросить шофера отвезти вас в клинику…

Она протянула тонкую руку с идеальным французским маникюром, будто хотела погладить меня по плечу.

Я смотрела на центральный сапфир. От руки Влады у плеча хотелось отшатнуться, но тогда не разгляжу оправу. Четыре лапки или шесть?

— Милочка, — произнесла я негромко, но так, что каждое слово отчетливо разнеслось по притихшему залу. — Прежде чем надевать чужие реликвии на светский раут, стоило проверить подлинность центрального камня. В моем колье центральный сапфир закреплен четырьмя платиновыми лапками. На вашем — шесть, и застежка другая. А заказ синтетической копии из Гуанчжоу, трехмесячной давности, сохранился в моем рабочем архиве. Он всегда экономил на содержанках.

Она прикрыла колье ладонью. Коллекционер возле колонны рассмеялся, и Влада резко повернулась к нему, готовая ответить, но промолчала. Стас уже шел к подиуму. Она с облегчением посмотрела на мужа — моего мужа, пока еще моего по документам.

И поддержка пришла.

— Господа! Минуту внимания, пожалуйста.

Стас поднялся на подиум с микрофоном. Даже седину на висках уложил как надо, ни одного волоса не торчало. Я знала его смокинг Brioni и знала выражение, которое он сейчас показывал гостям. Так сообщал инвесторам о срыве сроков: лицо печальное, виноватых ищите в зале.

— Сегодня должен был состояться триумф нашей команды, — заговорил он бархатным, глубоким баритоном, от которого у инвесторов всегда слабели колени. — Но жизнь вносит коррективы. Как совладелец группы «Гром», я вынужден сделать тяжелое личное заявление. Мы прекращаем использование авторской концепции второй очереди «Олимпа», представленной Инной Громовой.

По залу прокатился глухой ропот.

— К огромному нашему общему горю, — продолжал муж, глядя поверх голов с печатью благородного страдания, — последние двенадцать месяцев Инна Сергеевна находилась в тяжелом ментальном кризисе. Вот официальная выписка из центра неврологии: пролонгированный курс сильнодействующих транквилизаторов и антипсихотиков тяжелой группы. Все ключевые чертежи создавались в состоянии измененного сознания и глубокой интоксикации. Мы не можем рисковать безопасностью сотен тысяч будущих жильцов. Авторство переходит главному проектному бюро, а Инне мы обеспечим лучший медицинский уход… если она найдет в себе силы принять помощь.

Он поднял вверх лист с гербовой печатью и серией медицинских протоколов.

В этот момент земля ушла у меня из-под ног.

Он повернул лист к камерам; на большом экране за его спиной я разобрала даты. Октябрь. Декабрь. Февраль. Апрель.

Даты, когда он каждое утро лично готовил мне витаминные зеленые смузи. «Пей, родная, ты совсем сгорела над этими эскизами, тебе нужны антиоксиданты». Горьковатый привкус, который он списывал на спирулину и сельдерей. Утренняя вязкая тупость в голове, тяжелые веки, провалы в памяти, когда я часами сидела над ватманом и не могла вспомнить, какой вариант чертежа уже утвердила…

Бумаги охватывали целый год. Я помнила вечера над чертежами, горечь в смузи, головную тяжесть. Теперь хотелось срочно проверить кровь — пока он не назвал эту тяжесть еще одним доказательством моего безумия. На его справке стояли чужие подписи. Пусть появится независимое заключение.

Я не могла дослушать его. Прижала папку к груди и вышла.

Коридор прошла быстро, почти бегом, стуча каблуками по паркету. За спиной обрывались разговоры, но окликнуть меня не решился никто.

Глава 6

Я влетела в дамскую комнату, с грохотом захлопнув тяжелую дубовую дверь.

Наклонилась над раковиной, ожидая, что вырвет. Только сухо закашлялась. Потянулась к крану, но пальцы соскользнули: аплодисменты за дверью все еще были слышны.

Уперлась ладонями в мрамор. В зеркале было видно, насколько я бледная; под глазами темные провалы, губы почти без цвета. Прямо сейчас выгляжу как человек с его справки. И это пугало больше, чем слова со сцены.

«А вдруг это правда? — шепнул ледяной голос внутри. — Вдруг ты действительно сходишь с ума? Вдруг чертежи — бред, память врет, а Стас просто спасает остатки компании?»

Пол словно уходил из-под ног. Я перестала различать разговоры за дверью и слышала только звон в ушах. Надо оставаться стоя. Если найдут меня здесь на полу, Стас первым объяснит, почему. Прижала локти к краю столешницы, но дышать по-прежнему не получалось.

— Нет… нет, сука, не дождешься!

Рука метнулась в сумку. Пальцы нащупали тяжелый стеклянный флакон духов. Попыталась снять крышку, но пальцы не слушались. Флакон выскользнул и ударился о край раковины.

Хруст!

Густой аромат пачули и горького апельсина заполнил комнату. Я потянулась убрать осколки с края раковины. Зазубренное стекло полоснуло подушечку указательного пальца.

Острая, чистая, обжигающая боль прошила руку до самого плеча.

Кровь закапала в белую раковину. Я отбросила стекло, схватила салфетку. Теперь приходилось следить за пальцем, прижимать порез, дышать медленнее. Стены больше не качались, но тошнота осталась.