Предательство мужа. Ты продал меня за долги, но хозяин гор заставил тебя ответить!

— Условия, — произнесла я.

Ислам кивнул.

— Перевод переговоров. Подготовка контрактов. Полный доступ к архивам рода, если заслужишь доверие. Взамен — защита, жилье, питание. И право видеться с дочерью. Один раз в неделю. Под присмотром.

Сердце пропустило удар. Дочь. Он знал о ней. Он использовал её как рычаг давления, как приманку. Он дождался, пока я согреюсь чаем, и назвал дочь. Я сжала термос так, что крышка скрипнула. Теперь он знал, чем заставить меня слушать.

— Почему я должна тебе верить? — спросила я, хотя ответ уже читался в его спокойствии.

— Потому что у тебя нет выбора, — сказал он просто. — И потому что Артём уже попытался тебя убить своим равнодушием. Я же предлагаю жизнь.

Я встала. Ноги подкашивались от холода и слабости, но я выпрямила спину. Посмотрела вниз, в долину, где в окнах ресторана мерцал свет жизни, которой меня лишили.

— Хорошо, — сказала я.

Ислам протянул руку, чтобы помочь мне опереться. Его пальцы были холодными, но хватка железной. Он удержал меня, когда ноги снова подогнулись, и я почувствовала силу, скрытую в этом простом жесте. Он не отпускал мою руку, пока я не утвердилась на ногах.

— Дочь спит в соседней комнате, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. В этих словах было больше ужаса, чем в любом крике бури за окном. — Она в безопасности. Я знал о ней всё время. Ещё до того, как ты сюда попала.

Мир качнулся. Он организовал защиту матери и дочки ещё до предательства Артёма? Он видел во мне не жертву, а достойную женщину? Или он просто планировал эту сделку заранее, расставляя фигуры на доске?

Я выдернула руку из его захвата, но не отступила. Тепло тела Ислама осталось на моей коже, противное и притягательное одновременно.

— Зачем? — спросила я одними губами.

Он не ответил. Просто развернулся и вышел в коридор, оставив дверь открытой. Снег летел внутрь. Я прижимала термос к груди и не могла заставить себя двинуться к открытой двери. Дочь так близко — а он всё это время позволял мне думать, что она могла погибнуть. Я уже сказала «хорошо». Теперь хотелось догнать его и заставить открыть соседнюю комнату. Увидеть дочь — прежде чем переводить хоть одно его слово.

Глава 4

Буря снаружи выла, как раненый зверь, но внутри каменной кельи стало тихо и опасно. Тишина была тяжелее ветра. Она давила на уши, заставляя сердце биться где-то в горле.

Ислам вошел без стука. Дверь не скрипнула — он просто был здесь, заполняя собой пространство так, что воздуха стало меньше. Я сидела на полу, спиной к холодной стене, обхватив колени руками. Куртка на мне висела мешком, ткань пахла пылью и чужим страхом. Но я выпрямила спину.

Он остановился в двух шагах. Высокий, широкий в плечах, в темном свитере, который подчеркивал силу мышц под тканью. Его глаза — серые, как ледяная вода горных рек — скользнули по мне сверху вниз. Не с желанием. С оценкой. Как смотрят на лошадь перед аукционом: крепкая ли шея, чистая ли кровь.

— Буря стихает, — сказал он. Голос низкий, бархатный, от которого у меня заныло в животе. Странное чувство для пленницы. — Ты жива. Это хорошо. Завтра начнем работу.

Я не встала. Не опустила глаз.

— Где моя дочь?

Ислам усмехнулся. Коротко, сухо.

— В безопасности. Раньше времени ты её не увидишь. Сначала — документы. Потом — результат. Таков порядок.

«Порядок». Слово, которое Артём использовал, чтобы оправдать свою трусость. Слово, которым старейшины прикрывали свои грехи. Меня тошнило от этого слова.

Я медленно поднялась. Ноги гудели от холода, но я держалась ровно. Подошла ближе, нарушая дистанцию, которую он считал своей привилегией.

— Я не буду переводить ни одного слова, пока не увижу, что мой ребенок жив, — сказала я. Голос дрогнул, но я заставила его звучать твердо. Слово «ребенок» едва не сорвалось в крик. Я произнесла его медленнее. Пусть слышит условие, а не просьбу. — Без этого я отказываюсь быть твоим голосом. Можешь убить меня прямо сейчас. Или можешь оставить меня здесь замерзать до весны. Мне все равно.

Ислам замер. Он посмотрел на мой рот, затем снова в глаза. Не ответил сразу. Я удержала паузу: после таких условий нельзя первой начинать оправдываться.

Его ноздри чуть расширились. Он сделал шаг ко мне. Один шаг. Мы оказались вплотную. Я чувствовала запах кожи, дорогого табака и горьких трав — полыни или чего-то похожего. Этот запах был властным, мужским, пугающим и одновременно притягивающим. Он навис надо мной, возвышаясь ростом, заставляя задирать голову.

— Ты всё ещё в моём доме, Елена, — прошептал он, и от этого шептания по спине побежали мурашки. — Под моей защитой. И под моей рукой. Ты забыла, кто здесь хозяин?

Я не отступила. Ни на миллиметр. Я посмотрела ему прямо в глаза, отмечая белый шрам, пересекающий скулу, и напряжение в его челюсти, которое говорило о том, что я задела струну. Он всё ещё слушал, хотя мог оборвать меня, как Артёма. Я заметила это и заговорила прежде, чем он передумает.

— Хозяин тот, кто контролирует ситуацию, — ответила я, глядя ему в рот. — А ты контролируешь только мои ноги. Мой разум и мой язык — это единственное, что имеет для тебя ценность. Если ты хочешь использовать этот инструмент, перестань ломать его ручку.

Пауза затянулась. Буря снова ударила в ставни, но мы оба не моргнули. Я видела, как в глубине его глаз мелькнуло что-то новое. Не гнев. Уважение? Или расчет?

Он резко отвернулся и достал из кармана телефон. Экран засветился тусклым голубым светом.

— Смотри.

Я подошла. На видео была комната. Теплая, уютная, с ковром на полу. Маленькая девочка лет четырех спала, свернувшись калачиком, обнимая плюшевого медведя. Рядом, у двери, стоял охранник. Спокойный, внимательный.

Сердце пропустило удар. Алина. Она дышала ровно. Она была цела.

— Я могу дать тебе это, — сказал Ислам, не отрывая взгляда от экрана. — Но могу и забрать. Договор о полном подчинении твоих навыков моему клану на пять лет. Подпись здесь.

Он протянул мне бумагу и ручку. Черновик. Сухо, юридически грамотно, но жестоко. Пять лет рабства за безопасность дочери.

Я взяла ручку. Мои пальцы дрожали, но я стиснула их в кулак. Я посмотрела на видео еще раз. Камера захватила угол стены за кроваткой Алины. Там, на фоне деревянных панелей, висело изображение. Герб. Орел, расправивший крылья над двумя скрещенными кинжалами.

Я знала этот символ. Артём рассказывал о нём, когда хвастался своими «связями» в горах. Это не просто дом охраны. Такие гербы висели в родовом доме Ислама. Самая защищенная точка ущелья.

Алина в его доме. Не в чужом подвале и не на дороге. Но герб не доказывал, что её не держат в заложниках: охранник у двери всё ещё смотрел на часы.

Это меняло всё.

Я рванула черновик договора пополам. Звук разрыва бумаги в тишине прозвучал как выстрел. Ислам вздрогнул.

— Нет, — сказала я, отбрасывая обрывки на пол. — Я не подписываю чужие условия. Я пишу свои.

На табурете рядом с договором лежали чистые листы. Я схватила один и начала писать быстро; ручка цеплялась за грубую бумагу.

1. Доступ к ребенку еженедельно.

2. Юридическая чистота статуса после развода с Артёмом.

3. Процент от сделок, которые я заключу для клана.

Ислам наблюдал молча. Когда я написала пункт о праве на развод через городской суд, он перехватил мою руку. Его пальцы были горячими, сухими и сильными. Больно.

— Закон здесь другой, — произнес он жестко. — Городские бумаги против родового слова ничего не стоят. Твоя свобода иллюзорна, Елена. Перестань играть в юриста.

Я выдернула руку. Потерла запястье, чувствуя, как кожа горит.

— Если я буду свободна только формально, то стану мертвым грузом для твоего бизнеса, — парировала я, глядя ему в лицо. — Артём может подать иск о возврате жены. Или о разделе имущества. Если я буду числиться его женой, он попытается оспорить мои доходы и долю в бизнесе. Тебе придется доказывать, что это оплата моей работы, а не его деньги. Тебе нужна юридическая чистота, чтобы никто не мог использовать мой статус против твоего клана. Логика, Ислам. Чистая логика.

Он прищурился, посмотрел на обрывки договора. К моему запястью больше не потянулся. Я ждала возражения про развод; он молчал.

В дверь постучали. Три коротких удара.

Голос слуги, тихий и почтительный, долетел из коридора:

— Хозяин. Гончий от Артёма. Требует вернуть «вещь» или заплатить штраф. Говорит, иначе сожжет мосты в долине.

Напряжение в комнате резко выросло. Ислам напрягся, его тело стало похожим на натянутую тетиву лука. Он повернулся ко мне, ожидая реакции. Страх? Панику? Просьбу спрятаться?

Я осталась у табурета. Чистых листов ещё хватало; прижав верхний к дереву, снова взяла ручку.

— Скажи гончему, пусть ждет, — бросила я Исламу, не поднимая глаз от листа.

Мои руки двигались быстро. Я рисовала не текст. Я рисовала карту. Маршруты. Точки перевалов. Схемы контрабанды, которую Артём вел через горы последние три года, используя наши с ним деньги и мое неведение. Я помнила каждый номер машины, каждую дату встречи, которую он диктовал мне в телефон, считая меня глухой и глупой женой-переводчицей, которая занята только стиркой и готовкой.

Я соединила линии. Несколько раз обвела ключевые узлы, чтобы они выделялись среди маршрутов. Место хранения оружия. Точка перегрузки наркотиков. Имя того, кто покупает товар в столице.

Когда я закончила, на табурете лежала схема, которая могла уничтожить репутацию Артёма в долине за один день. Местные авторитеты ненавидят тех, кто трогает их границы ради личной наживы. Они не простят предательства.

Я повернула лист к Исламу.

— Деньги ему не нужны. Ему нужен паспорт и жизнь. Но если ты хочешь, чтобы он исчез навсегда, отдай ему это. Пусть узнает, что его «бизнес» теперь принадлежит твоему клану.

Ислам взял лист. Его пальцы коснулись моих. На секунду. Долгая, тягучая секунда, от которой у меня перехватило дыхание. Он изучал рисунок. Его глаза бегали по линиям, проверяя достоверность.

— Откуда ты знаешь эти маршруты? — спросил он тихо.

— Я переводила его переписку с партнерами, пока он спал пьяным, — ответила я. — Он думал, что я тупая.

Ислам положил лист обратно на табурет. Он подошел к окну. За стеклом бушевала белая стена снега, но ветер уже слабел.

— Информация имеет цену, Елена, — сказал он, спиной ко мне. — Если Артём узнает, кто сдал его, он пойдет на крайние меры. Он труслив, но загнанный в угол зверь опаснее льва. Одной местью он уже не ограничится.

— Я согласна на риск, — произнесла я. И сама удивилась, что произнесла это без запинки. — Но есть условие.

Ислам обернулся.

— Какое?

— Я хочу видеть дочь завтра утром. Наяву. Не через экран телефона. Проверка твоего слова.

Тишина длилась вечность. Буря стихла; в наступившей тишине я слышала, как вода капает с сорванной ставни. Ислам долго молчал, изучая мое лицо. Я держала взгляд, хотя на видео всё ещё помнила маленькую ладонь на плюшевом медведе. Если он откажет сейчас, никаких пояснений к карте больше не получит.

Он подошел к табурету, снял с пояса связку ключей и отделил один. Тяжелый, старый, с потемневшим металлом.

Протянул его мне.

— Завтра в шесть утра, — сказал он. — Ты будешь там.

Я взяла ключ. Он был ледяным. Холод металла обжег ладонь, передаваясь по руке к сердцу.

— Но помни, Елена, — Ислам шагнул к двери, открывая её в темноту коридора. Свет из комнаты резанул по его лицу, выделив шрам и жесткую линию подбородка. — Ты больше не пленница. Ты — моя тень. Завтра придёшь с этим ключом сама, а не с охранником. Посмотрим, что ты сделаешь с открытой дверью.

Он вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком замка.

Я осталась одна. В руке был ключ. Тяжелый и холодный.

Я посмотрела на свое отражение в темном стекле окна. Женщину с глазами хищника и губами, сжатыми в тонкую полоску.

Я сжала ключ, проверяя зубцы большим пальцем. В шесть утра я проверю этот замок и его обещание. А карту он уже видел. Впервые за дни плена у меня было что-то, кроме страха, чем можно заставить его считаться.

Глава 5

В шесть утра ключ открыл внутреннюю дверь. Хадиджа позволила мне заглянуть в детскую: Алина спала с медведем. Подойти старуха не дала. Я увидела живую дочь, как он обещал, — и пришла требовать большего.

Кабинет Ислама пах старым деревом, воском и чем-то тяжелым, металлическим — запахом денег, которые здесь не считали, а взвешивали. Я сидела на жестком стуле с прямой спинкой, чувствуя, как холод камня под ногами проникает сквозь тонкую ткань моего домашнего платья. На столе перед ним лежал лист бумаги. Плотный, дорогой, с водяными знаками.

Ислам молчал. Он просто смотрел на меня своими серыми, непроницаемыми глазами, ожидая, пока я возьму ручку. В документе не было ни слова о моих правах. Ни строчки о свободе передвижения. Только обязательства: переводить, молчать, жить там, где скажут. Это был контракт раба, завернутый в шелковую обертку вежливости.

Я отодвинула бумагу ладонью. Край листа задел ручку; та покатилась к Исламу. Он остановил её пальцем.

— Я не буду подписывать это, — сказала я. Голос дрогнул, но я заставила себя говорить четко. — Если вы хотите держать меня как собаку на цепи, то и кормите меня как собаку. Но я не стану переводчиком для тех, кто видит во мне только инструмент.

Ислам не моргнул. Его лицо оставалось маской, но в глубине глаз что-то шевельнулось. Не гнев. Интерес. Как у хищника, который вдруг заметил, что жертва оскалилась.

Он медленно поднялся. Его тень легла на мою руку, лежащую на столе.

— Вы забыли, где находитесь, Елена. За этой дверью — горы, которые убивают чужих. Здесь же... — он сделал паузу, подбирая слово, — ...здесь я даю вам крышу над головой. Артём жив. Он здоров. И он уже готовит свадьбу с дочерью старейшины. Если я «потеряю интерес» к вашей защите, вас найдут его кредиторы. Или сам бывший муж. А они не будут вести переговоры. Они просто заберут то, что им должно.

Сердце колотилось так, что я слышала его стук в висках. Страх был реальным, липким и холодным. Но внутри него горело что-то другое. Злость. Чистая, яростная злость на свою прошлую жизнь, на этого мелкого труса, который продал меня ради статуса.

Я полезла в карман куртки. Мои пальцы сомкнулись на гладком пластике телефона. Того самого, который Ислам бросил на пол кельи. Я включила экран. Свет дисплея осветил мое бледное лицо.

— Смотрите, — я развернула телефон к нему.

На экране была переписка в мессенджере. Скриншот сообщения Артёма своему новому тестю. Текст был коротким и мерзким: «Избавился от балласта. Старуха бесполезна, язык не тот. Девочка из аула лучше. Долг закрыт, совесть чиста».

Ислам взял телефон. Его большие пальцы скользнули по экрану. Он читал медленно, губы едва заметно сжимались. Он дочитал, но задержал аппарат в руке. Его взгляд стал другим. Я не торопилась его забирать. Пусть ещё раз увидит, кому мой муж приписал покупку жены и сколько людей могут прочитать это сообщение. Артём хвастался тем, что продал жену хозяину ущелья. Для местных это не бизнес. Это позор. Наконец он вернул мне телефон.

— Компромисс, — произнес Ислам. Он снова сел, скрестив руки на груди. — Вы будете жить в отдельном крыле дома. Без права выхода за пределы аула. Но взамен я требую клятвы верности роду. Слово чести.

— Клятва — это пустой звук для человека, который боится голода, — ответила я. — Моя верность покупается не словами. Она стоит действий. Гарантий безопасности для моей дочери. Права на собственное имя. И документов. Настоящих, не фальшивых бумаг для бегства.

Я положила телефон рядом с документом. Его обязательства и мои требования теперь лежали на одной столешнице. Он смотрел то на экран, то на меня. Он изучал меня, оценивая риск. И вдруг дверь кабинета распахнулась без стука.

Вошел Хамзат. Старший брат Ислама. Широкий в плечах, с лицом, изборожденным шрамами и презрением. Он не посмотрел на меня сразу. Сначала он уставился на брата, затем перевел тяжелый взгляд на меня. От него несло табаком и агрессией.

— Позор, — одно слово сорвалось с его губ, как плевок. — Ты держишь городскую шлюху в своем доме? Артём — ничтожество, но он мужчина. Эта баба — товар. Отдай её ему за деньги. Закрой вопрос. Род не должен знать слабостей главы клана из-за чужих жен.

Я сцепила пальцы под сиденьем. Если встану сейчас, Хамзат получит то, за чем пришел: женщину, которую можно вытолкнуть из кабинета. Мне хотелось кричать, плакать, убежать. Но я заставила себя поднять голову. Я посмотрела Хамзату прямо в глаза. Молча. Не отводя взгляда. Не показывая страха.

Хамзат фыркнул, делая шаг ко мне, чтобы, вероятно, схватить за подбородок.

— Сядь, Хамзат.

Голос Ислама был тихим, но в нем звучало столько стали, что воздух в комнате будто загустел. Брат замер. Он повернулся к Исламу, и в его глазах мелькнуло удивление, граничащее со страхом.

— Ты защищаешь её? Перед лицом рода?

— Я решаю, кому быть хозяйкой этого дома, — отрезал Ислам. — Выйди.

Хамзат сверкнул глазами на меня, затем на брата. Он хотел сказать еще что-то, но проглотил гордыню. Развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась пыль.

Я посмотрела на дверь, за которой исчез Хамзат. Он ведь вошёл без стука. Пока Ислам сидел напротив, брат ушёл по его слову. А если я встречу Хамзата в коридоре одна?

Ислам снова наклонился к столу. Его лицо стало жестче.

— Вы правы, что не доверяете моим людям. Но вы ошибаетесь, думая, что можете диктовать условия.

Он открыл ящик стола и достал маленький бархатный мешочек. Высыпал на стол кольцо. Простое, массивное, из золота с черным камнем. Знак принадлежности.

— Новый формат. Вы становитесь моим официальным советником по международным связям. У вас будет паспорт. Банковский счет. Право ездить в город. Но взамен вы обязаны быть рядом со мной всегда, когда я работаю. И носить это кольцо. Как знак того, что вы принадлежите этому дому.

Я посмотрела на кольцо. Чёрный камень был шире моего ногтя. С таким знаком на руке любой разговор начнётся с него, а не с моего имени.

— Мне уже есть чем доказывать, что я работаю на вас. Вы видели карту. Кольцо я носить не буду, Ислам. Хотите верности — дайте мне выполнять работу, а не показывать всем, чей я человек.

Его брови взлетели вверх. Он не ожидал отказа. Никто не отказывался от власти, которую он даровал. Он долго молчал, изучая меня. Затем резко кивнул.

— Хорошо. Без кольца. Но помните: отсутствие символа не означает отсутствия контроля.

В этот момент зазвонил его телефон. Резко, пронзительно. Экран светился именем: «Артём».

Ислам посмотрел на меня. Потом на телефон. И включил громкую связь.

Голос Артёма ворвался в комнату визгливым, истеричным потоком.

— Верни её! Это моя собственность! Ты не имеешь права! Я вызову полицию! Я расскажу всем в СМИ, что ты прячешь людей! Я найму адвокатов, я уничтожу твой бизнес! Верни Елену, иначе я добьюсь ареста!

Я слушала этот голос — тот, что когда-то шептал мне слова любви, а теперь орал требования. Я отодвинулась от динамика: хотелось оттереть ухо после каждого его «моя собственность».

Ислам ждал. Он смотрел на меня, давая возможность ответить.

Я взяла телефон. Палец завис над кнопкой отбоя, но я не нажала её. Вместо этого я поднесла аппарат к губам.

— Артём, — мой голос был ровным, спокойным, как поверхность озера перед штормом. — Полиция в этих горах занята более важными вещами. Например, поисками твоего долга перед Каспаром. Тем самым, который ты пытался скрыть, продавая меня. Помнишь сумму? Три миллиона долларов. И помнишь, кто держит твои документы в сейфе? Если ты начнешь шуметь, Каспар узнает, что ты попытался уйти. А он не любит, когда клиенты пытаются уйти.

Повисла секундная пауза. Я слышала, как на том конце провода Артём судорожно глотает слюну.

— Ты... ты не можешь... — прошептал он, и в его голосе впервые прорезался настоящий ужас.

— Могу, — сказала я. — И сделаю. Если ты еще раз позвонишь сюда.

Я сбросила вызов. Тишина после этого звонка была оглушающей. Ислам смотрел на меня, а не на мои документы. Взгляд у него изменился. Я положила аппарат на стол. Вызов я закончила сама; руки ещё дрожали, но Артём этого уже не видел.

— Ты продемонстрировала полезность, — сказал он. — И жестокость. Мне нравится второе.

Мы вышли на застеклённую веранду. Из щели в раме тянуло ледяным воздухом. Долина внизу тонула в сумерках, пики гор окрасились в багровый цвет заходящего солнца. Красота была такой агрессивной, что хотелось отвернуться.

Ислам остановился у парапета. Он не смотрел на пейзаж. Он смотрел на меня.

— Есть один нюанс, Елена. Дочь упала во дворе, ушибла спину. Её осмотрел врач из районной больницы. Сейчас ей нужен покой.

Он протянул мне заключение. Ушиб, без перелома. Внизу стояли фамилия врача и номер телефона. Я переписала номер себе: о ребёнке буду спрашивать у него.

Я напряглась. На видео Алина спала — по нему я не могла понять, что с её спиной.

— Если вы попытаетесь уйти тайком, — продолжил он, понизив голос, — Артём перехватит вас. Ему нужен новый залог вместо вас. Я не выпущу вас с ребёнком на дорогу, где ждут его люди. Хотите ненавидеть меня — ненавидьте. Но здесь останетесь.

Кровь отхлынула от лица. Я шагнула назад от парапета. На видео Алина спала с медведем. Он мог назвать болезнь дочери и тут же запретить мне уходить — как будто согласие уже получено. Этот человек не спаситель. Он такой же монстр, как Артём, только умнее, терпеливее и опаснее. Он держал мою дочь за запертой дверью, а её безопасность использовал как рычаг. Я заключала договор не с рыцарем, а с дьяволом.