Партнёрша по контракту. Я не принадлежу тебе!

Я молча вернулась в позицию. Тело болело, но гордость требовала закончить то, что начала. Или хотя бы начать снова.

На сорок пятом повторении Марк усложнил задачу.

— Теперь одна рука. Стой на носках. Я буду читать.

Его телефон завис над головой. Он листал ленту новостей и давил свободной ладонью на мою вытянутую руку, заставляя держать сопротивление. Я стояла на полупальцах и считала секунды до команды «хватит». Мышцы предплечья кричали от боли, плечевой сустав, казалось, вот-вот вылетит.

«Дыши, Алиса. Вдох на четыре счёта, выдох на семь», — вспомнила я слова Кирилла. Я закрыла глаза, уходя внутрь себя, отрезая сигналы тела. Я считала до семи. На шестом воздух уже кончался, приходилось начинать заново.

— Ты думаешь, что медитация спасет тебя от реальности? — голос Марка раздался прямо надо мной. Циничный, насмешливый. — Ты просто слабая. Твой мозг пытается обмануть мышцы. Но они знают правду. Открой глаза. Посмотри на свой провал.

Открывать глаза было невыносимо. Зал кружился. Студенты смотрели. Лиза снимала это на телефон, пряча устройство за пачкой салфеток. Я чувствовала, как внутри рвется последняя нить контроля. Паника подступила к горлу комком.

Пауза между упражнениями длилась недолго. Я шла к бутылке воды, шатаясь, как пьяная.

Лиза возникла из ниоткуда. Её локоть, острый и холодный, врезался мне в ребра. Я пошатнулась, теряя равновесие, и ударилась плечом о большое зеркало.

Гром. Стекло завибрировало, отражая мою гримасу боли и удивления.

Я развернулась, сжимая кулаки, готовая дать сдачи, готовая орать, готовая растоптать эту «золотую девочку». Но увидела Марка. Он стоял рядом, прислонившись к стене, и наблюдал за мной с любопытством энтомолога, изучающего жука в банке.

— Тебе больно? — спросил он спокойно.

— Нет, — соврала я, всхлипнув.

— Или тебе обидно? — он наклонился ближе. — Разница важна для пластики. Боль делает движения жесткими. Обида — ломкими. Что из этого сейчас?

Я остолбенела. Он не защищал меня. Он не наказывал Лизу. Он превращал моё унижение в учебное пособие. Лиза поправляла рукав там, где её локоть ударил меня. Он видел это и всё равно ждал ответа от меня. Больно или обидно? Хотелось ударить обоих.

И тут что-то оборвалось.

Слезы полились сами собой. Горячие, соленые, унизительные. Я плакала посреди зала, пытаясь смыть пот и грязь, которую на меня высыпали эти люди. Мне хотелось исчезнуть. Раствориться в паркете.

Но тишины не наступило.

Резко включилась музыка. Громкая, агрессивная электроника, бьющая по барабанным перепонкам. Марк повернул регулятор на колонке до максимума.

— Слезы мешают балансу, — крикнул он сквозь музыку, его лицо оставалось каменным. — Вытри их и продолжай. Зал смотрит. Ты показываешь спектакль. Играй роль жертвы до конца, если хочешь аплодисментов.

Это было хуже побоев. Он лишал меня права на личную трагедию, превращая мою истерику в контент для зрителей. Лиза и другие студенты переглядывались, кто-то смеялся, кто-то отвлекался, но никто не подходил помочь. Я была одна на этом свету, в этой клетке.

Финальная связка. Последняя попытка.

Мы должны были сделать сложный переворот с падением. Я знала каждое движение на уровне рефлексов, но тело отказывалось слушать. Мышцы были каменными. Голова кружилась от обезвоживания и слез.

— Давай, Алиса. Один раз. Идеально.

Мы начали. Ритм захватил меня на мгновение. Я почувствовала ту самую магию, ради которой пришла сюда. Но на переходе в поддержку моя нога скользнула по влажному от моего же пота паркету.

Центр тяжести сместился. Я не успела среагировать. Марк полетел назад.

Я инстинктивно дёрнула его за руку, удержав от полного падения, но мы оба рухнули на колени. Мой локоть врезался в колено Марка.

Тишина после музыки была звенящей. Я застыла, ожидая удара. Крика. Оскорбления. Чего угодно, кроме этого взгляда.

Марк медленно поднялся. Он отряхнул брюки, хотя пыли там не было. Подошел ко мне вплотную. Так близко, что я чувствовала запах его кожи — дорогой древесины и холода.

Он взял моё лицо в свои руки. Пальцы были ледяными. Я вздрогнула, но не отстранилась.

— Ты была идеальна ровно три секунды назад, — прошептал он так тихо, что слышала только я. В его глазах не было злости. Там был голод. — Почему ты перестала быть мной?

Он не прощал ошибку. Он присваивал её. Он говорил не о технике, а о слиянии душ. О том, что я принадлежу ему, даже когда падаю.

Он всё ещё держал моё лицо, ожидая ответа. Быть им? Я даже дышать сейчас хотела по-своему. Убрала его пальцы со щёк, по одному, и только тогда смогла отступить.

Глава 4

Раздевалка встретила меня холодом и запахом хлорки. Я села на скамейку, глядя на свои дрожащие руки. Кожа на ладонях была стерта до крови от опоры о пол.

Дверь открылась бесшумно. Кирилл Соколов стоял на пороге с двумя бумажными стаканчиками. Пар от чая поднимался тонкой струйкой.

— Я видел, — сказал он мягко, подходя ближе. — Держи. Сахар помогает при шоке.

Я взяла стакан. Тепло проникало в пальцы, но не могло согреть душу.

— Спасибо, — прошептала я.

Кирилл хотел сказать что-то еще, может быть, обнять, может быть, успокоить. Но я подняла голову и посмотрела в зеркало напротив.

В зеркале у меня опухли веки, а на щеке осталась красная полоса от его пальцев. Кирилл что-то говорил, я кивала и всё равно слышала: «Почему ты перестала быть мной?» Хотелось плеснуть чаем в зеркало. Вместо этого я обхватила стакан обеими руками.

В своём молчании я узнала Марка.

Если я останусь здесь ещё месяц, ещё два, ещё год... я стану им. Я научусь использовать людей как инструменты. Я забуду, что такое тепло. Я буду танцевать идеально, но мне станет всё равно, кто рядом упал.

И это было страшнее любой боли, которую мне причинил сегодня Гольдберг.

Ночь прошла в перерывах между тревогой: я засыпала и просыпалась от звука собственного сердца.

Утром мы с Кириллом встретились в третьем зале. Он показал, как уходить из сорванной поддержки на бок, не подставляя позвоночник. Марку об этом я не сказала. На следующей вечерней репетиции меня едва не вырвало прямо на паркет. Я стиснула зубы и сглотнула кислую слюну. Снова. И снова. Пока Марк Гольдберг не крикнул: «Стоп».

Я замерла в неудобной позе, чувствуя, как горят мышцы бедра и предплечья. Мы повторяли этот элемент поддержки уже час. Или два? Время здесь текло иначе — оно вязло, как засохшая краска.

— Твоя пластика мертва, Вересова, — голос Марка был тихим, но от этого он резал уши больнее крика. Он даже не посмотрел на меня. Смотрел в зеркало, поправляя манжету своей рубашки. Идеальной. Без единой складки. — Ты танцуешь как робот, у которого села батарейка. Завтра повторим. А теперь вон из зала.

Он отвернулся. Я почувствовала себя использованной салфеткой. Но ноги держали меня ровно до порога. Только там, в полумраке коридора, колени подкосились, и я вцепилась пальцами в холодную стену, чтобы не упасть.

В нос ударил запах дешевых духов и нервного пота. Лиза Романова вышла из тени ниши, скрестив руки на груди. Она улыбнулась и сразу посмотрела за моё плечо: проверяла, слышит ли её кто-нибудь ещё.

— Видела тебя со стороны, — шепнула она, подходя ближе. Её туфли стучали по плитке ритмично, как метроном. — Ты думаешь, он тебя простит за то падение? За тот стакан воды? Нет, Алиса. Он просто сломает тебя медленнее. По частям. Чтобы никто не заметил, что ты вообще была здесь.

Она наклонила голову, разглядывая моё лицо. Ждала, что я остановлюсь и начну оправдываться. Мне нужно было ответить. Нужно было выплюнуть ей в лицо всю свою ярость, сказать, что она — пустая кукла с папиными деньгами. Но я знала правила игры. Любая вспышка — повод для исключения. Любое слово против «золотой девочки» — доказательство моей провинциальной грубости.

Поэтому я сделала то, чего она не ждала. Я опустила голову. Посмотрела на свои грязные кроссовки. Прошла мимо неё, как мимо столба. Молча. Не глядя.

Лиза фыркнула, разочарованная, и продолжила путь к лифтам. Я позволила себе едва заметную усмешку, прячась за углом. Лиза даже остановилась у лифта и оглянулась. Ждала ответа. Я дождалась, пока закрылись дверцы, и только тогда позволила себе прислониться к стене.

Коридоры академии «Эхо» ночью превращались в лабиринт теней. Старое здание, кирпич и дерево, помнило времена, когда здесь учили императорских детей. Сейчас здесь учат выживать тех, кто платит миллионы или унижается ради гранта.

Резко мигнул свет. Потом погас. Полная темнота обрушилась на меня сверху, плотная и давящая. Плановая проверка проводки, предупреждали утром. Но в этой тьме мой разум начал рисовать картинки. Стены сужались. Потолок опускался. Воздуха не хватало. Клаустрофобия, которая спала годами после переезда из крохотной квартиры в Питер, проснулась и вцепилась мне в горло.

Попытавшись сделать шаг, я наступила на свисающий конец шарфа и рухнула вперёд, ударившись коленями о пол. Боль была острой, но страх перед неизвестностью затмил её. Я задыхалась. Сердце билось так сильно, что отдавало в висках гулом.

— Не двигайся.

Голос был рядом. Низкий, спокойный, без ноток насмешки. Свет мобильного телефона вспыхнул лучом вниз, освещая мои дрожащие руки и пыльные колени. Кирилл Соколов сидел на корточках напротив. Его очки бликовали в слабом свете экрана.

— Держись за мою куртку, — сказал он, протягивая руку. На ней не было часов, только тонкое золотое кольцо, которое он крутил большим пальцем. — Идем медленно. Шаг за шагом. Я не оставлю тебя одну в темноте.

Я схватилась за ткань его джинсовой куртки. Пальцы свело от холода, но контакт дал мне точку опоры. Мы шли медленно. Кирилл не торопил. Он просто шел рядом, слегка поддерживая за локоть, чтобы я чувствовала направление движения. По светлому пятну от телефона я видела следующую плитку. Пока хватало и этого.

Когда мы вышли на пожарную лестницу, ночной воздух Петербурга хлестнул меня в лицо. Влажный, соленый, пахущий Невой и бензином. Я отпустила его рукав и резко отдернула локоть, словно обожженная.

— Мне не нужна ваша жалость, — бросила я, опираясь спиной о холодное металлическое ограждение. Ноги дрожали, но я старалась стоять прямо. — Я справлюсь сама. Уходите.

Кирилл не обиделся. Он просто сел на первую ступеньку, положив телефон рядом, экраном вверх. Свет заливал его лицо снизу, делая черты резкими, почти зловещими, но глаза оставались мягкими.

— Это не жалость, Алиса. Это уважение, — сказал он, глядя куда-то вдаль, на огни Васильевского острова. — Ты танцуешь лучше всех в этом здании. Даже когда плачешь. Даже когда тебя рвет от напряжения. Твое тело знает ритм, которого нет у этих богатеньких кукол. Но ты делаешь одну ошибку.

Я молчала, ожидая удара.

— Ты веришь ему.

Я подняла голову. Кирилл больше не смотрел на город — смотрел на меня.

— Марк не бог, — продолжил Кирилл, поворачиваясь ко мне. — Он человек. И люди делают ошибки. Или специально создают их.

— Почему вы молчали? — спросила я тихо. В горле стоял ком. — Когда он ломал меня сегодня. Вы же видели. Вы же преподаватель. Почему вы ничего не сказали декану?

Кирилл вздохнул. Он достал из кармана старый планшет, включил его. Экран показал серию видеофайлов.

— Потому что это не первый раз, — он повернул планшет ко мне. — Смотри.

На записи был другой зал, другая партнерша. Высокая, бледная девушка в белом трико. Марк держал её за талию, готовясь к прыжку. Внезапно он отпускает руки на долю секунды раньше времени. Девушка теряет равновесие, падает на пол, вскрикивает от боли. Камера показывает крупным планом лицо Марка. Он не помогает. Он смотрит на часы. Затем помогает ей встать, но его взгляд пустой. Холодный расчет.

Кирилл на миг открыл более старый файл: «Елена Волкова». На зернистой записи девушку поднимал молодой Виктор Гольдберг. «Десять лет назад. Её тоже убрали после падения», — сказал Кирилл и вернулся к записям Марка.

— Элизабет Картер, 2019 год, — прочитал он подпись под файлом. — Она отказалась от дуэта через неделю. Из-за «травмы», которой не было в медицинских картах. Следующая — Ирина Волкова, 2020. То же самое. Падение на тренировке, синяки, заявление о «неподходящем партнере».

Я смотрела на эти лица, искаженные болью и страхом. И вдруг поняла. На обеих записях он отпускал руки раньше, чем партнёрша успевала поставить ногу. Мне стало холодно: сегодня я падала точно так же.

— Он создает аварийные ситуации, — прошептала я. — Чтобы другие боялись работать с ним. Чтобы остаться единственным «незаменимым».

— Именно, — кивнул Кирилл. — Его отец, директор академии, считает, что такие методы воспитывают характер. Для них это норма. Для тебя — ловушка.

Злость вспыхнула во мне ярче страха. Меня использовали как инструмент для чистки кадрового состава? Как расходный материал для амбиций какого-то принца балета?

— Я ухожу, — сказала я, отталкиваясь от перил. Колени заныли, но я не обратила внимания. — Я не буду работать на психопата. Пусть забирают свою стипендию.

— Куда ты пойдешь? — голос Кирилла был твердым. — В провинцию? К матери, которая ждет от тебя денег? К друзьям, которые скажут, что ты слабая? Ты останешься здесь, Алиса. Но ты должна изменить правила.

Он встал, нависая надо мной, но не агрессивно. Защитно.

— У меня есть предложение. Тайные уроки. Восстановительная растяжка, техника безопасности, работа над пластикой вне графика. В подвале студии, где нет камер. Ночью.

— Зачем вам это? — недоверчиво спросила я.

— Потому что я вижу потенциал, который они хотят убить. И потому что... — он помедлил, — потому что я тоже устал смотреть, как он портит искусство своим деспотизмом.

Я оценивала риски. Если нас застукают в подвале, Марк назовёт это нарушением режима. Зато там я смогу снова отрабатывать падения без его внезапных команд. После сегодняшнего я хотела прежде всего научиться приземляться.

— Хорошо, — сказала я. — Но я не стану его рабой.

— Ты станешь его равным, — поправил Кирилл. — Или его тенью. Выбор за тобой.

В этот момент скрипнула дверь пожарной лестницы. Тяжелый, металлический звук разрезал тишину ночи.

Мы оба обернулись.

Марк Гольдберг стоял на пороге. В руках он держал бумажный стаканчик с кофе. Пар еще поднимался над краем, смешиваясь с холодным воздухом улицы. Его лицо было каменным. Ни эмоций. Ни гнева. Только сосредоточенное внимание хищника, заметившего добычу.

— Ты жалуешься на меня, Вересова? — его голос был ровным, но каждое слово звучало как щелчок затвора. — Или плетешь интриги за моей спиной?

Глава 5

Кирилл сделал шаг вперед, закрывая меня собой.

— Марк, это не твои дела. Мы обсуждали технику.

Марк перевел взгляд на Кирилла. Медленно. Презрительно.

— Техника, Соколов? В три часа ночи на пожарной лестнице? Твой профессионализм вызывает вопросы. А твой статус — второстепенного тренера — не дает права голоса здесь.

Он обошел Кирилла, игнорируя его присутствие, и подошел ко мне вплотную. Запах его одеколона — сандал и табак — ударил в нос. Я не отступила. Впервые за последние дни я не отвела глаз. Я посмотрела ему прямо в лицо, видя в его серых глазах отражение своего собственного, уставшего, но живого лица.

— Вы слишком громко дышите во время пауз, Гольдберг, — произнесла я холодно, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это сбивает ритм.

Тишина стала звенящей. Кирилл замер. Марк чуть наклонил голову, изучая меня новым взглядом. Не презрением. Интересом. Опасным, горящим интересом.

Он поднял правую руку и коснулся перил рядом с моей головой. Между его пальцами блеснуло что-то маленькое. Сережка. Моя потерянная сережка с прошлого занятия. Та самая, которую я искала полчаса после репетиции.

— Мелочи, — прошептал он мне на ухо, так близко, что я почувствовала тепло его дыхания на коже шеи. Мурашки побежали по спине, но я сжала кулаки. — Кирилл любит спасать бродячих собак. Но помни: у него нет права голоса здесь. А у тебя есть долг. Передо мной. Перед школой. Перед собой.

Он оставил сережку на холодном металле перил.

— Завтра в восемь. Не опаздывай.

Марк развернулся и ушел обратно в здание. Дверь закрылась, отрезав нас от света коридора. Осталась только ночь, ветер и холод.

Я взяла сережку. Она была ледяной, но в моих пальцах быстро согрелась. Я сжала её в кулаке, чувствуя, как острые грани впиваются в кожу. Боль была приятной. Она возвращала меня к реальности.

Кирилл положил руку мне на плечо.

— Ты молодец, — сказал он тихо. — Но будь осторожна. Он теперь видит тебя по-настоящему.

Я кивнула, не поднимая глаз. В голове крутилась одна мысль, отчетливая, как бит метронома. Если Марк следит за каждым моим шагом, проверяет каждый мой вздох... то почему он не заметил, что я начала копировать его движения? В зеркале зала, пока он читал мне лекции о смерти искусства, я запоминала каждый его жест. Каждую микромимику. Каждую слабость в пластике, которую он считал силой.

Завтра, когда он снова сменит темп без предупреждения, я буду смотреть на его плечо. Оно поднимается раньше, чем он делает рывок. Это я успела заметить.

Это наблюдение я спрятала, как козырь, — никому не рассказала, даже Кириллу. Козырь не показывают до времени.

Следующие две недели я ходила к Кириллу до общих занятий. Училась падать, ловить опору, заново доверять ногам. Марк замечал, что я быстрее встаю, и только увеличивал нагрузку. К очередной утренней репетиции отопление в коридоре так и не включили. Я дышала в ворот футболки, чтобы хоть немного согреть подбородок. Я стояла у окна, где дуло так, что стёкла звенели от вибрации, и смотрела на свои руки. Они были синими. Не фиолетовыми, как после удара, а именно синими — цветом венозной крови, застывшей под тонкой кожей.

Марк Гольдберг стоял в трёх шагах от меня. В своей идеальной форме для балета, чёрной водолазке и штанах, которые казались второй кожей. Он даже не дышал паром. Казалось, его тело было вырезано из того же льда, что и воздух вокруг нас.

— Разминка начинается здесь, Алиса, — его голос был тихим, почти интимным шепотом, который тонул в гуле сквозняка. — Без куртки. Холод делает мышцы прозрачными. Ты должна чувствовать каждую нить связки, иначе ты будешь танцевать как мешок с картошкой.

Я сжала кулаки, пряча их под мышками. Толстовка лежала на подоконнике: снять её он приказал пять минут назад. Внутри всё кричало: нет. Это было самоубийство. Но я уже научилась одному правилу игры с Марком: если ты показываешь страх, он жрёт тебя живьём. Если показываешь гнев — он ломает тебя через колено. Единственный вариант — показать безразличие. Или расчёт.

— Устав академии «Эхо», пункт 14, подпункт б, — произнесла я, глядя ему прямо в глаза, стараясь не моргать, чтобы ресницы не слипались от влаги. — «Запрещено подвергать студентов риску переохлаждения вне оборудованных залов». Я могу позвать кого-нибудь из деканата. Прямо сейчас.

Марк усмехнулся. Это была не улыбка. Это было движение мышц лица, имитирующее веселье.

— Вызови, — сказал он спокойно. — И пока они будут оформлять протокол о твоих синяках, я расскажу им, что ты сама отказалась от разминки перед прослушиванием. Что ты саботировала процесс. Твоя стипендия, Вересова, висит на волоске. А мой отец... он любит чистую игру. Ты хочешь стать скандалом или профессионалом?

Он сделал шаг ближе. Его пальцы коснулись моего плеча, проверяя температуру кожи. Ледяное прикосновение обожгло.

— Или мы можем решить это по-другому. Скорая помощь едет двадцать минут. За это время ты можешь потерять чувствительность в пальцах ног. Навсегда. Выбирай.

Мой мир сузился до точки между нами. Страх холодными щупальцами пополз по позвоночнику, но я заставила себя вдохнуть. Глубоко. Резко. Боль в груди стала якорем.

В этот момент дверь зала открылась, и в коридор вышла Лиза Романова. Её золотые волосы были идеально уложены, несмотря на ветер снаружи, а лицо сияло той самой стерильной жестокостью, которая была её визитной карточкой. Она остановилась, оценивающе оглядев меня в одной футболке и джинсах, и повернулась к Марку.

— Марк, дорогой, — её голос лился мёдом поверх стекла. — Зачем тебе эта провинциалка, которая постоянно попадает в больницы? У нас есть Катя из параллельного класса. Она послушная. Она красивая. И она не будет требовать уставы цитировать. Давай заменим эту проблему. Мне кажется, твой дуэт заслуживает большей... стабильности.

Лиза протянула руку, будто пытаясь оттолкнуть меня, чтобы освободить место для Кати. Для неё я была просто препятствием. Мусором, который нужно выбросить, чтобы сцена засияла.

Я посмотрела на её накрашенные губы, на её уверенность в своей безнаказанности. И вдруг внутри меня что-то щёлкнуло. Не страх. Ярость. Чистая, холодная ярость, которая сожгла остатки сомнений.

Я не ответила Лизе. Я просто начала двигаться.

Фуэте. Полноценное фуэте. На скользком полу, в промерзшем коридоре, с синими пальцами и боковой болью в ребре. Этот элемент я делала ещё дома, на линолеуме в клубе; могла бы повторить его с закрытыми глазами. Правая нога ушла в сторону, корпус развернулся, центр тяжести сместился с точностью хирургического инструмента. Воздух вокруг меня загудел. Я слышала, как скрипит моя обувь о линолеум, чувствуя, как каждая мышца натягивается до предела, грозя порваться.

Лиза замерла с открытым ртом. На втором обороте мне пришлось уйти ближе к стене, и она поспешно отступила, чтобы я не задела её ногой. Третий оборот вывел меня на место, где она стояла секунду назад. Я резко остановилась на полупальцах опорной ноги, удержала поднятую ногу и посмотрела прямо на Лизу. Сердце бухало так, что я едва слышала скрип своей обуви.

— Стабильность, Лиза, — выдохнула я, хотя лёгкие горели огнём. — Это слово используют те, кто боится высоты.

Лиза побледнела. Она отвернулась, её каблуки простучали по полу быстрее обычного, и она исчезла за дверью, не сказав ни слова. Но прежде чем скрыться, она бросила взгляд через плечо. В нём не было страха. Был яд. Обещание. Ты ещё пожалеешь.

Марк не хлопнул. Не похвалил. Он резко шагнул вперёд и перехватил моё запястье в тот момент, когда я опускала ногу. Его хватка была железной, болезненной.