Измена мужа. Ты украл мою карьеру, но влиятельный мужчина уничтожил твою империю!

Он поднял взгляд, и я перестала теребить край контракта. До этого ещё можно было смотреть на строки, выискивать оговорки. Теперь он ждал, что я отвечу на условия ему, а не бумаге.

— Если ты попытаешься сбежать. Или свяжешься с ним напрямую без моего ведома. Контракт аннулируется мгновенно. Ты останешься на улице навсегда — без денег, без защиты, без надежды. Это ловушка, Алиса. Но та, из которой ты пришла, убивает медленнее.

У Григория я уже знала все условия: подпись, молчание, ещё одна подпись. Здесь их пока читали с листа. Я смотрела на ручку перед Марком и пыталась рассмотреть, где заканчивается его месть и начинается моя возможность увидеть ребёнка. Он не обещал мне доброты. Может, поэтому пока удавалось слушать.

— Я буду твоей приманкой, — сказала я. На слове «приманка» хотелось отодвинуть контракт, но руку я оставила на столе. — Но не твоей вещью. Запомни это, Марк.

Он чуть склонил голову, признавая мой маленький бунт.

Глава 4

Мы вышли из кафе. Солнце било в глаза, резкое, ноябрьское, равнодушное к моим бедам. На пороге нас ждал сюрприз.

Охранник Григория. Крупный мужик в кожаной куртке, с характерной родинкой на подбородке. Он перегородил дверь, скрестив руки на груди. Его лицо было маской вежливого презрения.

— Извините, девушка, — протянул он, глядя на меня поверх очков. — Проверяем документы. Вы же знаете, как сейчас опасно ходить одним. Григорий Александрович просил передать привет. И спросить, не забыли ли вы паспорт. Тот самый, который он вам дал на время брака.

Женщина с пакетом остановилась возле кафе. Посмотрела на охранника, потом на меня. Я хотела показать ей документы, объяснить, что я не воровка, — и вдруг поняла, что именно этого от меня ждут. Чтобы вытряхивала сумку на тротуаре и доказывала, что имею право стоять здесь. Я убрала руку с застёжки.

Щёки горели. Я упёрлась взглядом в родинку на подбородке охранника: если посмотрю на прохожих, заплачу. Марк оказался между нами раньше, чем я успела отступить. Мне было противно, что стало легче. Минуту назад этот человек назвал меня приманкой, а сейчас я пряталась за его плечом.

Марк остановился в полуметре от охранника. Тот был шире в плечах, зато теперь ему пришлось поднять подбородок, чтобы смотреть Марку в лицо. Я осталась совсем рядом: от пальто пахло дорогим табаком, и можно было прятаться за ним ещё секунду, пока перестану судорожно цепляться за сумку.

— Уходи, — сказал Марк. Тихо; я едва расслышала за шумом улицы. Охранник расслышал. Он ещё мгновение держал руки скрещёнными, но уже смотрел мимо Марка, на дверь кафе. Потом буркнул что-то неразборчивое и шагнул в сторону. Проход освободился. Перед той же женщиной с пакетом, которая только что ждала, когда я начну оправдываться.

Я прошла мимо, не оглядываясь. Но спиной чувствовала чужие взгляды. На оправе очков охранника блеснуло крошечное стекло. Камера? Я невольно закрыла лицо ладонью. Даже если он просто проводил меня взглядом, я представляла за ним Григория.

Машина Марка была чёрной, матовой, без опознавательных знаков. Внутри пахло кожей. За закрытой дверцей голоса прохожих сразу стихли, и я убрала ладонь от лица. До Тверской области мы ехали три часа. Марк молчал; я несколько раз поворачивалась к нему, собиралась спросить о Лизе и опять смотрела в окно.

Я крутила в пальцах край юбки, пытаясь понять мотивы человека, который спасал меня не из доброты, а ради игры.

— Что ты хочешь от Григория? — спросила я, когда пейзаж за окном сменился на бесконечные поля и редкие берёзы. — Деньги? Месть? Власть?

Марк не повернул головы. Он держал руль так же спокойно, как чашку в кафе. Я смотрела на его пальцы и злилась: почему от этого вопроса трясёт только меня?

— Он забрал то, что было моим по праву крови, — ответил он загадкой, которая не сулила ничего хорошего. — Ты просто инструмент вскрытия, Алиса. Не более того.

«Инструмент вскрытия». Я подцепила пальцем нитку на шве юбки и потянула так, что ткань собралась. Вот и ответ. Сестру он мне уже назвал, теперь назначил место рядом с ней — между ним и Григорием. Я прикусила губу, чтобы не спросить, зачем возвращаюсь в его дом. Сначала узнаю, что он знает о Лизе. Уйти можно только туда, где её не потеряю окончательно.

Усадьба возникла из тумана внезапно, будто выросла из земли за одну секунду. Старинный кирпич, облупившаяся штукатурка, высокие окна, темнеющие, как закрытые глаза. Ворота открылись сами собой, скрипнув железом.

Дом встречал нас холодом. Внутри пахло плесенью, старой бумагой и странным, сладковатым ароматом дорогих духов, которые давно выветрились, но оставили привкус гнили.

Мы прошли в гостиную. Пустую, заставленную мебелью, накрытой чехлами. Единственным незакрытым предметом был стол посреди комнаты. На нём лежала фотография.

Старая, потрескавшаяся по краям. На ней молодая женщина с мягкими чертами лица и печальными глазами держала за руку маленькую девочку. Девочка смеялась, показывая молочные зубы.

Я взяла фотографию за потёртый угол. Лиза в детстве. Линия подбородка, улыбка с просветами между молочными зубами — ошибки быть не могло. Я держала в руках кусочек её жизни, в котором меня ещё не было. Захотелось перевернуть снимок, посмотреть, подписан ли год. Но Марк стоял рядом; я положила его обратно так, как он лежал.

Первая жена Григория. О её исчезновении десять лет назад я смутно помнила из светских хроник. На снимке осталась не героиня старой новости, а мать Лизы. Я задержала палец у потёртого уголка: надо было расспросить о ней раньше, когда муж ещё отвечал мне, пусть и ложью.

Марк стоял у окна, глядя в сад. Я посмотрела на его отражение, потом опять на снимок. Он оставил его на единственном открытом столе в этой комнате. Знал, что я узнаю ребёнка.

Я ничего не сказала. Марк знал, чей это ребёнок. А я разглядывала лицо женщины, которую Григорий научил меня считать виноватой во всём. На фотографии она крепко держала Лизу за руку. Совсем не похоже на мать, легко бросившую дочь.

Ночь прошла плохо. Кровать была широкой, холодной, а тишина давила на уши, звеня в голове. Я не могла уснуть, ожидая удара. Любой шорох казался шагом Григория.

В три часа ночи шум внизу заставил меня сесть. Сердце колотилось где-то в горле. Я тихонько спустилась по лестнице, боясь скрипа половиц.

Марк стоял на террасе, ведущей в сад. Телефон у уха, голос приглушённый, но в ночной тишине слышный отчётливо.

— Она слишком хрупкая для этого, — шептал он. Я услышала именно эти слова. — Если сорвётся, мы потеряем всё. Да, я понимаю риски. Но она не оружие. Она мишень.

Я ухватилась за перила. «Хрупкая». Он не говорил этого мне в лицо, зато ночью уже обсуждал с кем-то, когда я сорвусь. Мне захотелось выйти и показать, что я всё слышала. Пришлось вцепиться в дерево крепче. Пусть лучше ещё некоторое время считает, что я сплю.

Вернувшись в комнату, я легла на кровать и уставилась в потолок. Глаза жгло; стоило моргнуть, и слёзы стекали к ушам. Пусть Марк считает меня хрупкой. Дрожь даже изображать не придётся. Зато утром он не узнает, что я слышала разговор. Я буду смотреть вниз, слушать и запоминать, пока не найду способ выжить сама. И не пойму, что они прячут в этих стенах.

Утро встретило меня серым светом и запахом свежего кофе, который Марк приготовил сам. Простая жестяная банка, электрическая турка. Никакой роскоши. Только функциональность.

Он сидел за столом, листая планшет. Перед ним лежали бумаги. Дополнительные соглашения. Конфиденциальность. Обязательства.

— Подпиши, — сказал он, не поднимая глаз.

Я подошла. Бумаги были сухими, юридически точными, бездушными. Я взяла ручку. Но прежде чем поставить подпись, я заметила экран планшета. Открытый профиль Григория в соцсетях. Свежая фотография. Ресторан. Вера, новая ассистентка, смеётся, держа бокал шампанского. Григорий обнимает её за талию, улыбаясь той самой улыбкой, от которой меня тошнило годами.

Подпись: «Новая жизнь требует новых лиц. Старое уходит в прошлое».

На снимке Григорий держал Веру точно так же, как держал меня перед камерами. Я знаю, куда он ставит ладонь, когда хочет показать всем, что женщина принадлежит ему. Впервые захотелось не отобрать это место, а заставить его убрать руку. Марк смотрел на моё лицо. Я перевела взгляд с экрана на бумаги — пусть не ждёт слёз.

Я поставила подпись. Аккуратно, выведенным почерком. А потом добавила от руки одну фразу под своей фамилией, мелким шрифтом, но чётко:

«За долг молчания я требую право говорить».

Марк забрал бумагу, пробежал глазами по тексту и задержался на моей приписке. Губы дрогнули. Я ждала, что он зачеркнёт её или даст мне новый лист. Но он оставил мои слова рядом с подписью и посмотрел на меня. С уважением, которого я ещё вчера не смогла бы от него потребовать.

— Хорошо сказано, Алиса, — произнёс он тихо. — Но слова стоят дорого. Иногда их приходится платить кровью.

Он убрал планшет в карман и достал из ящика стола тяжёлый, ржавый ключ. Положил его передо мной. Ключ от подвала.

— Григорий любит прятать секреты там, где темно, — сказал Марк, глядя мне прямо в глаза. — Сегодня ночью мы начнём копать. И если ты испугаешься — кричи громко. Мне нравится, когда жертвы живые.

Глава 5

За порогом главной спальни я остановилась. Отсюда хотелось сразу выйти на воздух, как из морга после уборки, хотя пахло только воском и пылью. Ожидала бархата, золота, кружев — всего, чем богатые люди показывают, что им хорошо живётся. Мебель стояла под туго натянутыми белыми чехлами. На кровати можно было спать, но от остального в комнате меня аккуратно отгородили тканью.

Я прислушивалась у порога спальни, прежде чем сделать второй шаг. От тишины подступала тошнота: у Григория она означала, что он ждёт ошибки. Здесь чехлы закрывали даже кресло, на которое можно было положить сумку. Я не знала, разрешено ли их снимать, и злилась на себя за это «разрешено». Комнату дали мне. Почему я стою в ней как в гостях?

У камина стояло зеркало под тканью. Я схватила край и замешкалась: сейчас войдёт кто-нибудь и велит вернуть. Потом дёрнула. Материал затрещал, упал к ногам. Из зеркала на меня смотрела бледная женщина с потрескавшимися губами; тональный крем только подчеркнул синяки под глазами. Я провела ладонью по щеке и посмотрела ещё раз. Хоть это зеркало теперь будет открыто. Смотреть на себя я ещё могла без чужого приказа.

Из коридора донесся скрип половиц. Я обернулась. На пороге стояла Дарья — экономка, которую Марк представил мне коротко: «Она знает историю этого дома лучше, чем ты знаешь свое имя». Дарья была пожилой женщиной с лицом, высеченным из гранита, и глазами, которые смотрели сквозь меня, как через мутное стекло. Она молча внесла чайник и чашку. Поставила их на стол с такой силой, что фарфор звякнул, как выстрел. Чай был слишком горячим, пар бил в лицо, обжигая ресницы.

— Выпейте, сударыня, — произнесла она без интонации. Слово «сударыня» прозвучало как плевок.

Дарья не сводила глаз с чашки в моей руке. Так смотрят, когда ждут, что гость обольётся и начнёт извиняться. Я вдруг разозлилась именно на чай. Мне и правда хотелось пить; вместо этого приходилось думать, как не показать, что здесь меня тоже можно прогнать. Я подняла блюдце, чтобы фарфор не звякал.

Чашка обожгла пальцы. Я переложила её на блюдце, подняла к губам и сделала маленький глоток. Горький, пережжённый чай; Дарья стояла и ждала. Допивать до дна было глупостью, но просить другую чашку не хотелось ещё сильнее. На последнем глотке язык уже почти не различал вкуса. Я поставила пустую чашку и посмотрела на экономку.

— Спасибо, — сказала я тихо, но твердо. — Вкусно.

Экономка вздрогнула и потянулась за чашкой. Я придержала блюдце, пока её пальцы не сомкнулись на краях. Пусть видит: горячим чаем меня отсюда не выкурить. Она развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла в окнах. Но я видела её плечи. Они были напряжены. Страх появился у неё, а не у меня.

Ночь прошла плохо. Сон был поверхностным, рваным. Каждое потрескивание дерева в старинных стенах превращалось в шаги Григория. Мне снилось, как он входит в комнату с папкой документов, шепчет: «Ты моя», и просовывает холодные пальцы мне в рот, чтобы заткнуть крик.

В следующую ночь я проснулась в три часа от реального звука. Тяжелые, размеренные шаги в коридоре. Не скрип старых полов, а четкий ритм каблуков по ковру. Кто-то шел к моей двери. Сердце ушло в пятки, ладони стали влажными. Логика подсказывала: Марк охраняет дом, это патруль. Инстинкт выжившей жены садиста орал: это конец. Он нашел меня. Он убьет меня здесь, чтобы улики исчезли вместе с телом.

Я соскользнула с кровати, ноги онемели от холода пола. В руке я сжала тяжелый бронзовый подсвечник, который стоял на тумбочке. Металл давил в ладонь, отдавая болью, но эта боль заземляла. Я открыла дверь.

В коридоре было темно, только луна пробивалась сквозь витражи, рисуя на полу причудливые тени. Шаги стихли. Фигура стояла в десяти шагах от меня. Высокая, широкая в плечах, неподвижная, как скала. Я подняла подсвечник, готовясь нанести удар.

— Опусти оружие, Алиса.

Марк сказал это без раздражения и остался на месте. Я всё ещё держала подсвечник над плечом. Он разглядывал меня с таким интересом, что захотелось ударить уже за этот взгляд: перепуганная женщина с оружием его занимала. Проверял, хватит ли мне злости замахнуться по-настоящему.

— Почему ты не спишь? — спросил он, делая шаг ближе. Запах дорогого табака и мужского одеколона ударил в нос, сбивая с толку.

— Потому что я слышу, как ты ходишь по ночам, как охотник, — выплюнула я, не опуская руки. — Чего ты ждешь? Что я сломаюсь окончательно?

Марк остановился в метре от меня. Чтобы смотреть ему в лицо, пришлось запрокинуть голову. Он мог бы перехватить подсвечник вместе с моей рукой; я уже прикидывала, как отступить к двери. И всё-таки задержалась. Хотелось, чтобы подошёл ближе, — настолько, что я крепче сжала бронзу. Григория я боялась и ненавидела. С Марком собственное тело мешало мне понять, чего я хочу.

— Возвращайся в кровать, — сказал он мягко, почти ласково. — Тебе нужны силы. Завтра будет тяжело.

Он развернулся и ушел, растворившись в темноте коридора. Я осталась стоять с подсвечником в руке, чувствуя, как тело мелкой дрожью реагирует на выброс адреналина. Я не была в безопасности. Никогда не буду.

Утро встретило меня серым светом и запахом свежезаваренного кофе. Марк вызвал меня в свой кабинет. Это была комната с высокими потолками, обшитая панелями из темного дерева. Сам Марк сидел за столом, просматривая какие-то бумаги, не поднимая глаз, пока я не вошла.

— Садись.

На столе лежали два предмета: телефон без сим-карты и планшет.

— Твое задание, — он наконец посмотрел на меня. Взгляд был колючим, оценивающим. — Каждый день ты будешь вести дневник. Все свои действия, мысли, встречи, подозрения. Отправлять мне в конце дня. Это условие нашего контракта.

Я потянулась к планшету и остановилась. Записывать, что произошло, я умела: показания, вмешательство, реакция пациента. Но Марк хотел ещё и мои мысли. Я представила, как вечером он читает, что мне страшно от его шагов, и возвращает отчёт с замечаниями. Я отдёрнула руку от планшета.

— Вы хотите, чтобы я стала стукачем? — уточнила я, скрещивая руки на груди.

— Я хочу, чтобы ты стала полезной, — парировал он. — Без информации ты бесполезна.

«Полезной». Я проглотила первый ответ: он получился бы криком. Подвинула планшет к краю стола, ещё не забирая себе. Прибор как прибор; дело было в том, кто получит мои записи. Я могла отказаться и оказаться за воротами. А могла начать с того, что хозяину этого дома неприятно читать о себе.

— Хорошо, — я взяла планшет. Вес был приятным, твердым. — Но есть нюанс. Если я начну описывать ваши недостатки, ваш характер, ваши методы... это тоже будет частью отчета?

Марк моргнул и замолчал. Я держала планшет, готовая услышать, что за дерзость тоже есть пункт в контракте. Потом уголок его рта дёрнулся вверх. Ему понравилось. Впервые здесь мне удалось задеть его так, что он перестал смотреть на меня как на очередное задание.

— Пиши всё, что хочешь, Алиса. Главное — пиши правду.

Планшет я унесла с собой. Вечером ему придётся прочитать и про себя — это право он только что дал мне сам. Первую фразу отчёта я начала подбирать ещё по дороге к двери.

Глава 6

День протекал в тягостном ожидании. Я блуждала по дому, стараясь запомнить планировку, пути отхода. К двум часам дня раздался звонок в дверь. Не домофон, а обычный, механический колокольчик, который издавал пронзительный звон.

Я открыла входную дверь сама, несмотря на присутствие охраны (которую я слышала в дальних комнатах). На пороге стоял курьер в белой рубашке, держа букет белых лилий.

— Для Алисы, — он протянул цветы и конверт.

Руки мои похолодели. Лилии. Белый цвет траура и чистоты. Григорий.

Я забрала букет, закрыла дверь и вскрыла конверт. Почерк Григория был аккуратным, почти каллиграфическим, таким же холодным, как его объятия.

«С возвращением к нормальной жизни, дорогая. Не забывай, кто платит за твой покой. И помни: стены имеют уши, но у меня их нет. Люблю, Г.»

Я ещё раз прочитала «кто платит за твой покой» и обернулась к закрытой двери. Григорий знал, где я. Утром я вынудила Марка принять мои условия, а теперь стояла с букетом мужа в руках. Он прислал его сюда, будто имел право по-прежнему выбирать мне цветы. Пометил чужой дом, как собака угол. И ждал, что я поставлю его метку в вазу.

Злость ударила в голову, затмив страх. Я понесла букет в гостиную, где у камина стояла корзина для угля. Я выдернула цветы из упаковки. Стебли хрустнули. Я бросила их в камин, где тлели остатки утреннего огня. Пламя жадно лизнуло лепестки, почерневшие, свернувшиеся в труху. Запах горелой зелени смешался с ароматом духов Григория, которые все еще витали в воздухе.

Один лепесток не хотел гореть. Сжался на стебле, почернел по краям и остался белым в середине. Я подтолкнула букет щипцами глубже. Григорий прислал цветы, как будто всё ещё мог решать, что будет стоять в моей комнате. Смотреть, как исчезает последняя лилия, было приятно. От этого не стало безопаснее, зато я больше не обязана была вдыхать её запах.

Чтобы успокоиться, я пошла в библиотеку. Огромное помещение, заваленное книгами, пахло старой бумагой и пылью. Я искала любое занятие, которое вернет мне контроль. Мой взгляд упал на нижнюю полку шкафа, где лежали альбомы с семейными фотографиями. Григорий никогда не любил порядок, поэтому архив был хаотичным.

Я начала листать страницы. Свадьба Григория и его первой жены, Екатерины. Фотографии были старыми, черно-белыми, зернистыми. На одной из них молодая Екатерина держала за руку Григория. Она смеялась. У нее были мягкие черты лица, большие добрые глаза и длинные волосы, собранные в небрежный узел.

И я замерла.

Эта женщина была похожа на Веру. Не близнец, но очень похожа. Та же форма носа, те же изгибы губ. Только у Екатерины взгляд был живым, а у Веры — пустым, кукольным. Вера была копией. Заменой.

Но на следующем снимке, сделанном крупным планом, лицо Екатерины было закрыто жирной чернильной кляксой. Кто-то с яростью, с ненавистью замазал её глаза, рот, нос. Чернила въелись в бумагу, оставив глубокие борозды. Это не было случайностью. Это было желание стереть её из истории.

Я вернулась на свадебный снимок. Екатерина смеялась, Григорий держал её за руку; на следующей странице её лицо замазали. Я перевернула лист туда и обратно, пытаясь понять, был ли здесь тот же человек, за которого выходила замуж я. Хотелось убедить себя, что со мной всё было иначе. Но большой палец уже скрёб кляксу.

Клякса не поддавалась. Я взяла со стола ножницы для резки бумаги и аккуратно вырезала страницу. Свернула фото в тугой рулон, засунула в карман платья и прижала ладонью, чтобы не торчало. Теперь у меня была улика. Маленькая, грязная, но своя. Уходя от шкафа, я всё ещё держалась за карман: до этого здесь только показывали мне, что считали нужным. Этот снимок я нашла и забрала сама.

Вечером Марк пришел ко мне в комнату. Без стука. Он просто вошел, когда я сидела на краю кровати, глядя в стену. Его силуэт четко выделялся на фоне света из коридора.

— Ты была в библиотеке, — не вопрос, утверждение.

Я не повернулась.

— Искала что-то интересное?

Он подошел ближе. Сел в кресло напротив, вытянув длинные ноги. В полумраке его лицо было непроницаемым.

— Покажи.

Я поняла, что он видит. Или чувствует. Может, камеры? Нет, он сказал «покажи». Я медленно достала свернутый листок из кармана и протянула ему. Марк развернул его. Свет настольной лампы упал на фото. Он долго смотрел на замазанное лицо сестры. Его пальцы, обычно спокойные и уверенные, слегка сжались на бумаге. Белые костяшки.

Тишина была оглушающей. Я ждала крика, запрета, наказания. Ждала, что он заберет улику и выставит меня за дверь.

Но Марк сложил фото и положил на столик. Затем поднял глаза на меня. В них не было гнева. Там была глубина боли, скрытая под слоем льда, и холодный расчет.

— Это была моя сестра, — сказал он ровно. — Екатерина.

Я затаила дыхание.

— И ты права, подозревая меня, — продолжил он, наклоняясь вперед. — Я не спасаю тебя из доброты, Алиса. Я не благотворительный фонд. Я использую твою боль, твою травму, твою ненависть к нему, чтобы вскрыть его гниль. Ты приманка. Наживка на крючке.

Пока Марк говорил, я смотрела на ключицу в вырезе его рубашки. За что-нибудь неподвижное надо было держаться взглядом. «Использую твою боль». Сказал вслух. Я больше не могла делать вид, что неверно поняла. Хотелось отодвинуть кресло вместе с ним подальше от своей кровати. Я выпрямилась на краю кровати, заставив себя снова посмотреть ему в лицо.