Измена мужа. Ты оставил меня без дома и денег, но твой инвестор выбрал меня!

Марина Ветрова, Эмма Рудкевич

Измена мужа. Ты оставил меня без дома и денег, но твой инвестор выбрал меня!

Глава 1

Ночная смена пахла нагретым металлом и старой смазкой. Я выдохнула, чувствуя, как гудят мышцы шеи, и потянулась за ключами от машины. Пятница. После смены особенно хотелось домой. Мне тридцать два, семь лет я замужем за Игорем и до сегодняшней ночи считала наш дом тихой гаванью. Я думала о горячем душе, о тишине нашей квартиры на четвертом этаже, где он уже ждал меня с ужином. Он всегда ждал. Говорил, что без меня ему скучно.

Я поднималась по лестнице, считая ступени привычным счетом: тринадцать до пролета, двадцать шесть до этажа. Ключ вошел в замочную скважину легко, но дверь не открылась. Изнутри её подпирало что-то тяжелое. Толкнув плечом, я сдвинула заваленный у порога шкафчик, шагнула внутрь и замерла.

Тишина была оглушающей. Не той уютной, домашней тишиной, а вакуумной, давящей на уши. Полки были пусты. Висящий шкаф разворочен. На кухне стоял только мусорный пакет с обрывками чеков. И записка на столешнице, придавленная единственной оставленной кружкой.

«Ты подписала договор поручительства, не читая мелкий шрифт. Замок на двери меняю. Не звони».

Руки затряслись так сильно, что бумага выпала. Холодный шок сковал горло, перехватив дыхание. Я схватила телефон, пальцы скользили по экрану, пока я набирала его номер. Занято. Потом еще раз. Абонент недоступен. Мысль работала туго, как заржавевший механизм: «Игорь? Мой муж? Тот, кто целовал мне макушку перед уходом?»

В этот момент в дверь забарабанили. Не вежливо, коротко, а тяжело, кулаком. Бам. Бам.

— Открывай, хозяйка! — голос был хриплым, чужим.

Я отпрянула от двери, сердце заколотилось в ребра. Это сон. Просто плохой сон после смены. Но когда удар повторился, и ручка двери дернулась вниз, страх стал физическим, липким комком в животе. Я бросилась к входной двери, пытаясь повернуть задвижку, но она заела.

Дверь распахнулась с грохотом. Передо мной стояли двое. Крупные, в дешевых кожаных куртках, с лицами, выбитыми жизнью и злобой. Один держал в руке планшет, второй — пачку бумаг. Они даже не смотрели на меня как на человека. Как на объект, который нужно оценить и забрать.

— Марина Валерьевна? — спросил тот, что повыше. Его глаза скользнули по моей грязной спецовке, по растрепанным волосам. — Игорь Сергеевич просил передать. Долг висит на тебе. Поручитель есть поручитель.

— Что происходит? — мой голос сорвался на визг. — Где Игорь? Верните мои вещи!

Высокий усмехнулся, обнажив желтоватые зубы.

— Твой муж оплатил услуги по выселению. А мы тут, чтобы оформить акт приема-передачи имущества. Или заплатишь наличными прямо сейчас. У тебя есть пять минут.

Он шагнул вперед, оттесняя меня к стене. Запах от него шел тяжелый, табачный, с примесью дешевого одеколона. Я попыталась закрыть дверь, упершись спиной в холодное полотно, но второй здоровяк грубо схватил меня за плечо. Боль пронзила лопатку.

— Не сопротивляйся, женщина. Будет хуже.

Мой мозг лихорадочно перебирал воспоминания. Месяц назад. Машина. Игорь сидел напротив меня в гостиной, его лицо было напряженным, но глаза блестели тем самым странным блеском, который я раньше принимала за азарт новой покупки. «Просто поставь подпись, Маринка. Кредит на авто, я буду платить сам. Ты же знаешь, я все решаю». Я подписала. Не читая. Я верила ему. Слепо, дурацки, потому что боялась остаться одна, боялась потерять эту стабильность.

А теперь второй сжал мои пальцы поверх ручки, которую сунул мне в ладонь.

— Акт подпиши. Добровольно всё передала, ясно? Не заставляй пальцы ломать.

Денег на их требования у меня не было. От слова «добровольно» хотелось кричать.

— Я ничего вам не должна! — крикнула я, вырываясь.

Они переглянулись. Высокий достал из кармана складной ножик, щелкнул им. Лезвие блеснуло в тусклом свете прихожей.

— Тихо ты. Подпиши и свободна. Или будем искать ценники на твоих шмотках.

Страх смешался с яростью. Я ударила ногой по голени второго коллектора. Он рыкнул, но не выпустил меня. Я рванулась к выходу, толкнула первого парня в грудь. Он отшатнулся, потеряв равновесие. Секунда. Только секунда. Я вылетела из квартиры и рванула дверь за собой. Из прихожей донёсся удар и звон стекла — упала оставленная на стене картина.

Я бежала вниз по лестнице, спотыкаясь о собственные ноги, не чувствуя боли. На улице было темно и холодно. Октябрьский ветер бил в лицо, мокрый и злой. Машину коллекторов я увидела у подъезда. Стекла тонированы. Внутри мелькнуло лицо Игоря. Оно отвернулось. Он знал. Он сидел там и наблюдал.

Машина тронулась, набирая скорость. Я побежала за ней, крича, но голос глох в гуле мотора. Свет фар исчез за углом. Я осталась посреди двора, тяжело дыша, с пустыми руками и ледяным ужасом внутри.

«Завод». Единственное место, где я могла найти защиту. Там были охранники, коллеги, начальство. Игорь не мог перекрыть мне доступ туда. Я развернулась и побежала к проходной.

Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выскочит из груди. Я добежала до ворот, прижимаясь к турникету, пытаясь приложить пропуск. Красный сигнал. Мигание.

— Пропуск аннулирован, — равнодушно сказал охранник Петрович. Старый, уставший человек, который никогда не любил меня, но и не ненавидел. Сейчас в его глазах читалось лишь скука.

— Пусти! — взмолилась я, хватая его за рукав бушлата. — Там мои документы, моя жизнь! Игорь... это ошибка!

Петрович аккуратно, но твердо оттолкнул мою руку.

— Приказ сверху, Марина. Начальник цеха. Сказано: не пускать. Даже в туалет.

Начальник цеха. Игорь. Он не просто уехал. Он вычеркнул меня из реальности. Завод, который был моим вторым домом, превратился в клетку. Стены закрылись. Я обернулась, ища глазами окно в кабинете, свет в котором мог бы дать надежду. Но кабинет был темным.

Я вышла на улицу. Телефон вибрировал в кармане, но я не отвечала. Знакомые, коллеги, подруги — все они могли задать вопросы, на которые у меня не было ответов. А главное — у меня не было денег.

Я подошла к ближайшему банкомату. Руки дрожали, когда я вставляла карту. Экран мигнул красным: «Карта заблокирована». Попробовала другую. То же самое. Третью. Четвертую. Все счета заморожены. Причину блокировки экран не объяснял. Я вспоминала слова коллекторов о поручительстве, и красная надпись казалась приговором.

Вокруг шли люди. Женщина с коляской смеялась в телефон. Парень покупал кофе, расплачиваясь наличкой. Они жили. Они дышали теплом. А я стояла у стекла, чувствуя, как холод проникает сквозь ткань спецовки, впивается в кости. Голод начал скрести внутри, пустой и злой. Я не ела с обеда.

Телефон пискнул. Заряд 5%. Экран погас; сколько ни нажимала кнопку, больше не загорался. Я сунула бесполезный аппарат в карман. Даже позвонить теперь не могла.

Глава 2

Я побрела обратно к заводским воротам. Там, за периметром, шла стройка нового цеха. Бытовки. Старые вагончики, где летом рабочие прятались от дождя, а зимой — от ветра. Может, там можно переночевать? Хотя бы присесть.

Я обошла территорию по периметру, пробираясь через приоткрытые аварийные ворота для техники. Темнота была плотной, как вата. Я видела только силуэты строительных лесов и желтые огоньки фар тяжелой техники.

У самой дальней бытовки, той, что стояла отдельно от остальных, горел свет. Дверь была приоткрыта. Внутри слышался приглушенный разговор и звон стекла.

Я остановилась, колеблясь. Это рискованно. Там могли быть такие же коллекторы. Или воры. Но ноги сами понесли меня к крыльцу. Холод пробрал до мозга костей, пальцы окоченели, губы синели.

Дверь бытовки открылась сама собой. Нет, ее придерживал чей-то силуэт. Высокий мужчина в дорогом пальто, несмотря на строительную пыль вокруг. Рядом с ним стояли еще двое, в деловых костюмах, но с военной выправкой.

Он посмотрел на меня. Спокойно. Без осуждения, без жалости. Просто оценивающе. Его взгляд скользнул по моей грязной форме, по синякам на руках (следы от хватки коллекторов), по мокрым ботинкам.

— Замерзла? — спросил он. Голос был низким, бархатным, но в нем чувствовалась сталь.

Я хотела сказать «нет», хотела соврать, чтобы сохранить остатки достоинства. Но горло перехватило спазмом. Я только кивнула.

Он не сказал «заходи». Он просто сделал шаг назад, освобождая проход. Жест был властным, хищным. Как будто он открывал клетку для зверька, которого хотел изучать.

Я вошла. Внутри было тепло. Пахло дорогим табаком и кожей. Мужчина закрыл за мной дверь. Щелчок замка прозвучал громче выстрела.

— Артём, — представился он, хотя я не спрашивала имени. Он уселся на старый продавленный диван, жестом приглашая сесть напротив.

— Марина, — выдохнула я, опускаясь на край табуретки. Ноги не держали.

Артём наливал чай из термоса в пластиковый стаканчик. Его движения были точными, экономными. Ни лишнего жеста.

— Кто организовал цирк с долгами? — спросил он, не поднимая глаз от чая.

Я вздрогнула. Это не был вопрос спасителя. Это был вопрос инвестора, проверяющего надежность актива.

— Мой муж. Игорь.

Артём поднял глаза, не переспросив ни имени, ни должности. Я посмотрела на ещё не налитый стаканчик. Откуда он знал про Игоря?

— Игорь — мелкая сошка, — тихо сказал Артём. — Он исполнитель. А заказчик... заказчик хочет видеть тебя на дне. Чтобы ты стала удобной.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри умирает последняя капля веры в случайность. Меня выбрали. Меня разделали. Меня выкинули, как мусор, чтобы потом подобрать и использовать.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросила я, голос дрожал от злости, которая начинала греть лучше любого огня.

Артём протянул мне стаканчик. Горячий чай обжег пальцы, возвращая ощущение жизни.

— Потому что ты нужна мне живой. И злой.

Я взяла чай. Руки тряслись, но я не пролила ни капли. Я сделала глоток. Горький, крепкий вкус разлился по телу. И в этот момент, глядя на запястье Артёма, я увидела часы.

Тонкие, золотые, с характерным дефектом ремешка — надорванным справа. Те самые часы, которые Игорь «потерял» месяц назад, когда говорил, что проиграл их в казино. Те самые, которые я подарила ему на годовщину свадьбы, купив на барахолке.

Ложь вспыхнула в голове, как молния. Часы не терялись. Они переходили из рук в руки. Долг был не ошибкой. Долг был приманкой.

Артём заметил мой взгляд. Он не отвел глаз. Он улыбнулся уголками рта — холодно, опасно.

— Узнала?

Я сжала стаканчик так, что пластик хрустнул.

— Ты знал.

— Я знаю всех, кто стоит на этой шахматной доске, Марина, — ответил он, откидываясь на спинку дивана. — Вопрос только в том, кем ты хочешь стать. Пешкой, которую сбрасывают с поля, или игроком, который начинает новую партию.

За окнем бытовки завывал ветер, сотрясая стены. Игорь был где-то там, в тепле, в безопасности, думая, что победил. Но я чувствовала, как ледяная ярость, рожденная в этой маленькой комнате, становится крепче любой стали. Я допила чай. Оставила стаканчик на полу.

— Я хочу играть, — сказала я.

Артём кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Или голод.

Дверь за спиной скрипнула. Я смотрела на пустой стаканчик у своих ног. О том, как вернуться в квартиру, думать уже не могла — перед глазами стояло лицо Игоря в машине. Зачем Артёму мои показания и чьи часы он заберёт следующими, я пока не знала. Но осталась: сейчас мне нужен был человек, которого Игорь боялся.

После ухода Артёма я так и не уснула. Лежала, свернувшись калачиком под тонким ватным одеялом, и слушала, как гудит трансформаторная будка за стеной бытовки. Гудение это было моим единственным коконом безопасности после того, как Игорь выгнал меня на мороз. Внутри пахло пылью, старым железом и чужим потом — здесь ночевали разнорабочие, но сейчас все они куда-то исчезли.

Гул сменился скрежетом шин по гравию. Потом тишина. И вдруг — голос, усиленный мегафоном до хрипоты и искажения.

— Найди её, суку! Она должна быть где-то тут!

Игорь. Его голос пробирался сквозь стены, лез под кожу, вызывая тошноту от страха. Тело одеревенело. Инстинкт кричал: «Забейся под стол, стань мебелью». Но разум, обостренный до предела, подсказывал другое: здесь я мишень. Здесь нет замков, которые он не смог бы выбить.

Дверь вагончика содрогнулась от удара. Металл жалобно заскрипел.

— Открывай, Марина! — рявкнуло снаружи. — Знаем, что ты внутри! Долги сами себя не вернут!

Удары следовали один за другим, частые, ритмичные, как молот по наковальне. Петли ходили ходуном. Я вцепилась в край одеяла, чувствуя, как пальцы дрожат так сильно, что не могут удержать ткань. Окно было узким, с сеткой, но оно выходило на задний двор, заваленный строительным мусором. Это был единственный путь.

Один мощный удар, и дверная ручка слетела вместе с куском металла. Сквозь щель просунулась монтировка.

Время остановилось. Я увидела стекло — маленькое, закопанное грязью окно напротив. Не думая, я схватила тяжелый стул и швырнула его в раму. Стекло брызнуло осколками, острые грани впились мне в предплечье, когда я протискивалась наружу. Боль была резкой, горячей, она прогнала оцепенение. Я вывалилась во тьму, царапая живот о кирпичную кладку фундамента, и побежала.

Но темнота не спасла. Два силуэта ждали у выхода из трубы отопления. Один из них, высокий и грузный, схватил меня за волосы. Голову дернули назад, шея хрустнула, глаза наполнились слезами от боли. Второй тянулся к моему карману куртки, где лежал телефон. Там остался номер Артёма — я успела сохранить его, пока заряжала телефон в бытовке. Если отнимут аппарат, я даже этого номера не вспомню.

— Отдай! — прохрипел он, впиваясь ногтями мне в запястье.

Я не чувствовала рук, только звериный ужас потери последнего шанса. И тогда я сделала то, чего никогда раньше не делала. Я развернулась всем телом, игнорируя боль в шее, и вцепилась зубами в предплечье захватчика. Вкус соли и меди заполнил рот. Он взвыл, ослабив хватку. Я вырвалась, ныряя в клубы пара, идущие от старых труб. Я знала этот завод лучше, чем свой собственный дом. Каждый люк, каждый тупик. Я бежала вслепую, ориентируясь на запах железа и сырости.

Фары автомобиля вспыхнули позади, ослепляя. Собака? Нет, лай людей, грубый и злой. Они были быстрее меня, но я была меньше. На поворотах между цехами я выигрывала несколько шагов: им приходилось останавливаться, чтобы проверить проходы, а мне — нет. Легкие горели огнем, ноги налились свинцом. Куртка мешала, цеплялась за выступы. Вытащив телефон из кармана, я сунула его за пояс. Сорвала куртку с плеч, оставшись в легкой рубашке, и метнула в сторону: пусть хоть на секунду отвлекутся на движение. Затем увидела дренажный люк, прикрытый лишь досками. Спрыгнула вниз, в черную жижу, которая поглотила меня до пояса.

Там, в трубе, пахло гнилью и мазутом. Темнота была абсолютной. Сверху, через решетки и бетонные перекрытия, доносились голоса.

— Игорь сказал, если не найдешь живую, найди мертвую. Главное — подписать расписку кровью или печатью трупа.

— А если она уже сдалась Артёму?

— Артём — инвестор. Ему нужны чистые активы, а не женские истерики. Если она там, он её сдаст ради своей сделки. Никто не будет рисковать репутацией из-за какой-то жены начальника цеха.

Я прижалась спиной к холодной стенке трубы, стараясь дышать бесшумно. Холод проникал сквозь ткань, сковывая мышцы. Клаустрофобия подступала комом к горлу, хотелось закричать, но я глотала слюну, запоминала каждое слово. Долги были теперь мелочью. Это было заказное убийство. Или похищение с целью принуждения. Игорь перешел черту, которую я даже не подозревала в нем. Он готов убить.

Глава 3

Вода начала прибывать. Дождь снаружи усиливался, превращаясь в поток. Уровень поднимался быстро: в низком участке трубы вода уже доходила мне до груди, а когда поскользнулась — до шеи. Дрожь сотрясала всё тело, зубы стучали так, что болели челюсти. Сознание начало уплывать, становилось вязким и серым. «Сдохнуть здесь? Под этим заводом, как крыса?»

Нет.

Я заставила себя двигаться. На ощупь, цепляясь за стыки трубы и подтягиваясь вперед, к слабому дуновению воздуха у лица. Сквозняк вел к выходу. Каждый метр давался ценой невероятного усилия. Руки срывались с мокрых стен, ноги барахтались в воде. Я видела перед собой только темноту, но чувствовала жизнь, упрямую и злую, которая отказывалась гаснуть.

Выход оказался блокирован. Колючая проволока, натянутая поверх старого ограждения, поблескивала в луче света, пробивающемся из лесополосы. Проволока перекрывала просвет между трубой и ограждением. Под водой остался бы только обратный путь — туда, где меня искали. Я ударила ладонью по сетке и тут же отдёрнула её от шипов. Игорь мог и не знать об этой преграде. От этого она легче не становилась.

Слова про мёртвую женщину наверху вспоминались с каждым вдохом. Назад я не пойду. Пусть порву одежду, пусть кожу, но выберусь. Я снова взялась за проволоку, на этот раз осторожнее.

Я посмотрела на свои руки. Ткань рукава была пропитана водой и кровью. Оторвала от низа рубашки две полосы ткани и обмотала предплечья, чтобы упереться ими в проволоку. Затем полезла. Проволока впивалась в плечи, в спину, оставляя длинные порезы. Я не обращала внимания. Я скрипела зубами, тянулась вперед, вырывая клочья одежды и кожи, но двигаясь. Шаг за шагом. Метр за метром. Боль стала фоном, шумом, который заглушал мысли.

Наконец, я вывалилась в мокрую траву. Небо над головой было черным, низкие облака висели тяжело, как вата. Я лежала на животе, задыхаясь, чувствуя, как кровь стекает по спине, смешиваясь с дождевой водой. Руки тряслись, но я подняла голову.

Вдалеке, на проселочной дороге, ведущей к воротам завода, горели фары. Белый, ровный свет служебного внедорожника медленно объезжал периметр. Машина остановилась. Свет фар упал на мои окровавленные руки, лежащие в грязи. За лобовым стеклом я различила Артёма. Машина стояла, а я всё ещё лежала в грязи. Видел ли он, откуда я выползла? Хотелось махнуть рукой, но я вспомнила золотые часы. Поднялась на локти и отползла из света фар, к деревьям. Сейчас я боялась и тех, кто гнал меня, и того, кто обещал помочь.

На третью ночь ветер так свистел в ушах, что я закрывала их ладонями. Я шла по обледенелой обочине, где асфальт сменился серым месивом из грязи и снега, и каждый шаг отбирал последние силы. Октябрьский холод здесь не прощал слабости. Он жрал её заживо.

Мои руки, синие от холода, дрожали мелкой, противной дрожью. Пальцы почти не чувствовали кончиков перчаток, которые я стащила из мусорного бака у завода. Внутри гаражного кооператива «Автозаводской» пахло ржавчиной, бензином и чем-то сладковатым — плесенью. Двери боксов были закрыты на амбарные замки, но дверь одного бокса держалась на честном слове, приоткрытая на пару сантиметров. Тьма внутри густая, как смола. Страх парализовывал ноги: там могли быть крысы, бомжи или те самые коллекторы. Но снаружи подмораживало, а во мне оставалось тепла ровно на полчаса. Если я останусь здесь, я умру до утра. Если войду внутрь — есть шанс пережить ночь.

Я толкнула дверь плечом. Ржавые петли взвизгнули, эхом разлетевшись по пустому пространству. В нос ударил запах затхлости и старого металла. Света не было, только лунные лучи пробивались сквозь щели в крыше, освещая пыльные полки и брошенные инструменты. Я шаркала ногами, пока не наткнулась на верстак. На нём, среди гаек и кусков арматуры, блеснуло что-то жестяное.

Консервы. Шпроты. Старая, вздутая банка с облупившейся этикеткой.

Желудок свело спазмом такой силы, что я едва не согнулась пополам. Голова пошла кругом, перед глазами поплыли черные пятна. Я схватилась за край верстака, чтобы не упасть. Руки тряслись так сильно, что банка выскользнула и звякнула о бетонный пол. Я подняла её, снова попыталась подцепить кольцо на крышке... Пальцы отказывались слушаться. Холод проникал под рубашку, высасывая остатки энергии.

Тогда я сделала то, чего никогда бы не позволила себе раньше. Поднесла холодную жестянку к лицу. Зажала кольцо зубами и дернула крышку, удерживая банку обеими руками. Боль пронзила челюсть, десны заныли, но крышка поддалась. Из-под отогнутой крышки хлынул рыжий жир. Запах рыбы был тошнотворным, жирным, прелым. Я не стала искать ложку. Мне стало стыдно даже в темноте, где никто не видел. Я просто начала есть. Вылизывала шпроты прямо из жестянки, давясь, кашляя, глотая мелкие кости вместе с кровью из порезанных губ. Масло текло по подбородку, губы щипало от соли. Я вытерлась рукавом и снова наклонила банку: после каждой проглоченной рыбки чуть меньше кружилась голова.

Внезапно за дверью скрипнул снег. Шаги. Тяжелые, размеренные. Фонарик выхватил из тьмы силуэт охранника. Он остановился, свет полоснул по моему лицу, но я уже нырнула за старый станок, втянув голову в плечи. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Охранник хмыкнул, посмотрел в мою сторону, но не заметил меня, скрытую тенями. Он лишь повернулся к соседнему боксу, чья дверь была чуть распахнута. Оттуда тянуло теплом и слабым желтым светом. И он оставил эту дверь открытой. Случайность? Или подарок судьбы?

Я не думала. Я поползла туда, на четвереньках, через заснеженный проход между боксами, чувствуя, как влага пропитывает колени штанов.

Соседний бокс был сухим. Здесь стоял масляный обогреватель, тихо гудящий в углу, и старая дерматиновая кушетка. На столе лежали сигареты и пачка печенья «Юбилейное». Я взяла печенье. Оно крошилось в пальцах, приторно-сладкое, с запахом ванили и жира. Но прежде чем съесть, я замерла. Вор. Я становлюсь вором. Игорь отрезал меня от всего, что осталось дома: вещей, документов, денег. А теперь я краду еду у незнакомого человека.

Я сняла с шеи единственную ценность, которая осталась после обыска дома — золотую цепочку с крестиком. Тонкую, дешевую, купленную на первую зарплату. Я положила её на стол рядом с печеньем. Сделка. Еда за память о том, какой я была три дня назад. Женой, хозяйкой, человеком с будущим.

Первые два печенья пошли тяжело. Желудок, привыкший к голоду, отвергал еду. Тошнота подкатила к горлу комком слизи. Я запивала водой из найденной под столом бутылки, чувствуя, как вода размывает сахар во рту. На третьем печенье меня вывернуло. Я метнулась в угол, где стояло ведро, и блеванула желчью. Холодный пот мгновенно окропил тело, пробирая до костей. Слабость накрыла волной, тяжелая и вязкая. Если я сейчас потеряю сознание, меня найдут. Меня выбросят обратно на улицу, где я сдохну через час.

«Встань», — приказала я себе. Голос звучал чуждо, хрипло. Я опиралась на стену, покачиваясь. В аптечке на стене нашлась упаковка активированного угля. Я разжевала две таблетки и запила водой. Во рту хрустел уголь. Я обняла бутылку, чтобы не уронить её, и дождалась, пока стены перестанут качаться.

Глава 4

Телефон, который я всё ещё держала за поясом, завибрировал. Достала его, придерживая рубашку, чтобы не уронить аппарат. Экран подсветился тусклым зеленым светом. Сообщение от Артёма: «Координаты бытовки проверены. Ты там?»

Я смотрела на строки, и пальцы не слушались. Лгать опасно. Но сказать правду — значит показать слабость. Инвестору нужна полезная пешка, а не больная бездомная собака. Я набрала дрожащими пальцами: «В безопасности. Жду инструкций». Отправила. Ложь разъедала изнутри сильнее, чем голод. Я чувствовала себя предательницей самой себя, но это была цена выживания.

Усталость навалилась свинцом. Я легла на кушетку, натянув на себя пыльную рабочую куртку хозяина бокса. Телефон переложила в её карман. Пахла она машинным маслом и потом, но грела. Глаза закрылись сами собой. Сон пришел быстро, густой и тревожный. Мне снился дом. Белый кафель в ванной, запах свежего кофе, который варил Игорь по утрам. Смех. Тепло рук.

Звук открывающейся двери разорвал сон в клочья.

Резко, грубо. Кто-то вошел в бокс. Не один. Я услышала тихий разговор двух голосов, приглушенных масками или капюшонами, и еще один голос. Знакомый до боли, до тошноты. Голос Игоря.

— ...найти надо, братцы. Она тут где-то шастала.

— Да ну её нахуй, шеф. Может, сбежала уже.

— Она не сбежит. У неё ни гроша, ни документов. Она как крыса, забилась в нору.

Голос Игоря был мягким, ленивым. Тем самым тоном, которым он обычно говорил перед тем, как сделать что-то ужасное. Я соскользнула с кушетки в угол за перегородкой и замерла, затаив дыхание. Кушетка находилась в глубине бокса, отделенная от входа тонкой пластиковой перегородкой. Перегородка скрывала меня от входа, но не запиралась. Стоило им обойти её — и прятаться было бы негде.

— Марина? — крикнул Игорь, но не громко. Почти игриво. — Ты же не дура, чтобы сидеть в этом дерьме. Так и сдохнешь где-нибудь в лесу. А долг... долг мы спишем на твоё отсутствие. Никто не узнает.