Измена мужа. Ты объявил нашу дочь мёртвой, но я нашла её живой!

Марина Ветрова, Амина Волкова

Измена мужа. Ты объявил нашу дочь мёртвой, но я нашла её живой!

Глава 1

Стейк был идеальным. Medium rare, с розовым соком на белой фарфоровой тарелке и веточкой розмарина, которая должна была пахнуть уютом, а не похоронами. Я стояла у плиты, чувствуя, как от жары сводит скулы, и пересчитывала секунды до его прихода. Семь минут. Шесть. Пять.

Дверь открылась бесшумно, но я вздрогнула всем телом. Артемий вошел в кухню, даже не глядя на меня. Он выглядел так, будто только что вышел из операционной: безупречная рубашка, рукава закатаны ровно до локтя, где проступали синие вены. Но запах... Это был не больничный антисептик и не мой дешевый парфюм «Белый чай». Это была дорогая нишевая композиция — тяжелая, сладкая, с нотами туберозы и мужского пота. Чужая женщина. Не Лика, она любит более свежие цитрусовые. Кто-то другой. Или же Артемий просто менял фавориток быстрее, чем стерилизовал инструменты.

Он прошел мимо меня к большому зеркалу в прихожей. Молча. Я видела, как он поправил воротник, изучая свое отражение с той самовлюбленной тщательностью, которую раньше принимала за уверенность в себе. Сейчас это выглядело как осмотр товара перед продажей.

— Артем, — голос сорвался. Я сглотнула ком в горле. — Ты опоздал. Ужин остывает.

Он не повернулся. Только усмехнулся уголками губ, продолжая гладить ткань на груди.

— Вера, ты снова пытаешься контролировать время? Это раздражает.

Я схватила папку с документами, лежавшую на столешнице. Картонные уголки впивались в пальцы. Внутри были подписанные бумаги на развод. Мне нужно было только одно — его подпись. Одна строчка, чтобы выдохнуть. Чтобы забрать Софи, которая сейчас спала у няни в соседнем районе, и исчезнуть из этой стеклянной клетки.

— Посмотри, — я положила папку рядом с бокалом красного вина, который он автоматически взял со стойки барной зоны. — Мы договорились о цивилизованном расставании. Подпиши, и мы разведемся без скандала. Ради Софи. Она спрашивает про папу. Каждый вечер.

Артемий сделал глоток вина. Красное пятно осталось на его нижней губе, похожее на кровь. Он наконец посмотрел на меня. Холодно. Оценочно.

— Почему стейк холодный?

Сердце пропустило удар.

— Что?

— Стейк. Он стынет. Ты не умеешь готовить или просто не хочешь стараться для мужа? — он отложил бокал и указал ножом на тарелку. — Выбрось. Я не ем остывшее мясо. Это признак неуважения к продукту. И ко мне.

Внутри меня что-то оборвалось. Звонко, как струна рояля.

— Артем, мы говорим о разводе. О нашей дочери. А ты делаешь замечания по поводу температуры мяса?

— Дочь мертва, Вера. Помнишь этот факт? — он произнес это так буднично, будто обсуждал погоду. — А то, что ты продолжаешь готовиться к ужину, как жена, говорит лишь об одном: тебе нравится быть жертвой. Тебе нравится ждать. Это твой наркотик.

Звонок в дверь прервал нашу дуэль. Громкий, настойчивый.

Артемий улыбнулся. Впервые за вечер. Тепло, интимно, почти нежно. Эта улыбка была направлена не на меня, а куда-то сквозь меня, в прошлое, которое он уже пережил.

— Жду курьера, — бросил он через плечо и пошел открывать.

Я осталась стоять у плиты, чувствуя, как дрожат колени. Курьер? В десять вечера?

Он вернулся с букетом. Огромным, пышным, из белых роз с шипами, которые цепляли воздух. Артемий понюхал цветы, закрыл глаза и глубоко вдохнул аромат.

— Это тебе, — сказал он, протягивая букет мне.

Мое сердце сделало предательский кувырок. Может, это жест примирения? Может, он передумал? Я потянулась к цветам, мои пальцы коснулись шелковистых лепестков.

— Артем...

— Не трогай, — резко отдернул он руку. Розы качнулись, и одна из них ударила меня по щеке. Боль была острой, мгновенной. — Они не для тебя.

Я замерла.

— Что?

— Я хотел проверить, как ты реагируешь на унижение, — он поставил букет обратно на стол, между нами, как баррикаду. — Ты тянешься к чужому. Ты всегда так делала. Наивная. Верящая в сказки. Эти розы заказаны Лике. Она ждет меня в ресторане. Я просто захотел посмотреть, будет ли тебе больно, если я дам тебе почувствовать вкус близости, которую никогда не получишь.

Смеяться? Нет. Мне хотелось кричать. Но я заставила себя улыбнуться. Криво, дерганно.

— Плохая шутка, Артем. Очень плохая.

Он достал телефон. Экран вспыхнул в полутьме кухни. Он повернул его ко мне. Фотография. Он и Лика. Она держит его под руку, смеется, показывая маленький животик, округлый, напряженный. Подпись в сторис: «Моя будущая жена. Беременность — 12 недель. Папа лучший».

— Развод нужен мне не для свободы, Вера, — сказал он спокойно, убирая телефон. — А чтобы легализовать статус Лики до того, как ты начнешь рыться в наших финансах. Ты была временной заглушкой. Статусом. Приданым. Теперь ты лишняя деталь в механизме.

Меня замутило. Кофе, выпитый утром, поднялся к горлу.

— Квартира, — выдавила я. — Моя квартира. Та, что на Рублевке. Она досталась мне от отца.

Артемий взял второй бокал вина. Медленно, смакуя каждый глоток.

— Твоя? — он хмыкнул. — Ипотеку по ней закрыли три года назад. Помнишь? Ты подписала бумаги о погашении. А деньги, по документам, дал я. Теперь вернешь. С процентами. Если я подам иск о мошенничестве с залогом имущества, ты сядешь на пять лет. А Софи... ну, Софи уже нет, так что наследников не осталось.

— Ты подделал мою подпись!

— Доказательства есть. Юридически чисто. А теперь слушай внимательно. Ты пишешь заявление о добровольном уходе. Отказываешься от претензий на имущество, на ребенка (которого нет), на алименты. Взамен я «забываю» про долг. Ты уходишь с одним чемоданом. Если нет — завтра утром к тебе придут оперативники.

Это был капкан. Идеальный, герметичный.

— Я заберу Софи, — мой голос стал тихим, опасным. — Я знаю, что она жива. Я знаю, где она.

Артемий посмотрел на меня с жалостью. Той самой, которой лечат неизлечимо больных.

— Софи умерла два года назад, Вера. Инсценировка смерти нужна была для страховки. Но ты знаешь правду лучше всех. Или ты снова начала пить таблетки? Те, что я давал тебе вместо витаминов?

Он включил запись на телефоне. Голос няни, Марии Ивановны, сухой и отчетливый: «Ребенка больше нет. Сердце остановилось ночью. Я звонила доктору Артемию».

Я узнала этот голос. Из гостиной донесся кашель Марии. Она была здесь, хотя еще утром собиралась ночевать с Софи в соседнем районе.

— Позови ее! — закричала я. — Пусть она скажет это мне в лицо!

Артемий махнул рукой. Дверь гостиной открылась. Вошла Мария. Старая, сгорбленная, с пустыми, мутными глазами. Она прошла мимо нас, не взглянув ни на Артемия, ни на меня. Просто встала посреди коридора и уставилась в стену.

— Мария, скажи ей, — приказал Артемий.

Няня медленно повернула голову. Ее губы шевельнулись, механически, как у заводной куклы.

— Ребенка больше нет.

— Она под давлением! — я бросилась к ней, схватив за плечи. — Мария, посмотри на меня! Где Софи? Она в детской?

Няня не моргая смотрела сквозь меня. Артемий подошел сзади и мягко, но крепко взял меня за запястье. Его пальцы были холодными.

— Пусти, — прошипел он.

Я вырвалась и упала на колени. Кафельный пол резал кожу, но боль была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри. Я плакала. Не красиво, не тихо. Хрипло, всхлипывая, облизывая солоноватые слезы с губ. Я чувствовала себя ничтожеством. Мусором.

Артемий присел передо мной. Он положил руку мне на голову. Гладил волосы. Как собаку. Как вещь.

— Бедная моя сумасшедшая, — прошептал он, и в его голосе было такое удовольствие, от которого меня затошнило. — Хорошо, что я тебя терпел. Ты истощена. Тебе нужен отдых. Настоящий отдых.

Телефон завибрировал. Артемий достал его и опустил руку рядом с моим лицом. Я подняла глаза.

Сообщение: «Сделка закрыта. Контрольный пакет клиники передан офшорной компании "Аргус". Примечание: Дочь врача можно списать. Расходы на лечение несуществующего пациента компенсированы из фонда благотворительности».

Мир пошатнулся.

«Дочь врача можно списать».

«Списать». Так Артемий говорил о сломанном аппарате. Теперь — о Софи. Зачем понадобилась ее смерть на бумаге, я еще не знала. Но он забрал у дочери имя в документах, а у меня собирался забрать возможность рассказать об этом.

Артемий увидел, куда я смотрю. Его лицо изменилось. Маска заботливого мужа слетела, обнажив хищника. Он быстро перехватил телефон, пряча экран.

— Что ты увидела? — спросил он резко.

— Ничего, — солгала я. Голос дрожал, но я заставила себя смотреть ему в глаза. — Просто... просто свет от телефона.

Он прищурился. Проверил меня. Потом усмехнулся.

— Выпей вина, Вера. Завтра мы едем оформлять твою госпитализацию. Тебе нужно отдохнуть от бреда. Врач скажет, что у тебя послеродовая депрессия, затянувшаяся на годы. Ты подпишешь согласие на принудительное лечение. А я буду навещать тебя. Каждую неделю. Чтобы ты не скучала.

Он встал, отряхнул брюки и пошел к выходу из кухни, оставив меня одну на холодном полу, среди запаха роз, крови и лжи.

Я посмотрела на свои руки. Они дрожали. Но слез больше не было. Ногтем я поддела шов на подоле, чтобы занять дрожащие пальцы. Теперь я должна играть роль безумной жены. Идеальной, сломанной, послушной игрушки. Пока не выберусь из этой клетки. Пока не найду того, кто поможет вернуть Софи и остановить его.

Глава 2

Я выскочила из квартиры, но у лифта развернулась: паспорт остался внутри. Надела оставленное у входа пальто. Бирку Софи я забрала со стола Артемия накануне, когда искала бумаги на развод. Дождь хлестал по стеклам подъезда, размывая огни города в грязные разводы, но я этого почти не чувствовала. Внутри меня всё горело белым, слепящим пламенем. Я знала правду. Детская бирка с именем Софи лежала у меня в кармане пальто, влажная от пота ладоней, и она была тяжелее кирпичной стены. Артемий соврал. Он сказал всем — коллегам, друзьям, даже моей матери — что наша дочь мертва. Что умерла два года назад. Но эта бирка пахла его одеколоном «Аква ди Парма» и детским мылом. Бирка сама по себе ничего не доказывала. Но утром я обнимала Софи. Мне нужно было узнать, куда ее увезли теперь.

Я нажала кнопку звонка. Раз. Два. Три раза подряд, пока палец не онемел. Из-за двери донеслись звуки, которые резали слух хуже любого крика: смех Артемия, низкий и бархатистый, звон хрусталя, приглушенная музыка джаза. Они праздновали. Пили вино, пока моя дочь числилась мертвой на бумаге.

Дверь открылась не сразу. Сначала щель, потом шире. Артемий стоял в дверном проеме, опираясь плечом о косяк. На нем была домашняя рубашка из тонкого хлопка, расстегнутая на две пуговицы выше нормы, и он выглядел абсолютно спокойным. Слишком спокойным. Его глаза, обычно такие внимательные к деталям на операционном столе, сейчас скользнули по мне равнодушно, как по случайному прохожему.

— Вера? — протянул он, растягивая гласные. — Ты забыла свои документы? Или решила прийти за алиментами? Хотя какие могут быть алименты... у нас нет детей, помнишь?

Меня передернуло. От его тона, от этой циничной маски вежливости.

— Софи, — выдохнула я, толкаясь плечом внутрь, в коридор. Пол был холодным, в мраморе отражался свет потолочной лампы. — Где она? Я видела ее утром. Ты знаешь, что она жива.

Артемий не сделал шага навстречу. Он просто заблокировал проход корпусом, широко расставив руки. За его спиной, в глубине гостиной, мелькнула тень. Лика. Она сидела на диване, поджав ноги, и пила шампанское. Халат Артемия болтался на ней, слишком большой, волочащийся по полу. Она подняла бокал, приветствуя меня, и улыбнулась одними губами. Холодно. Злобно.

— Ребенок спит, Вера, — мягко сказал Артемий, понижая голос до интимного шепота, который должен был звучать как забота, но ощущался как угроза. — Она очень нервничает. Переживает за маму. Знаешь, дети чувствуют фальшь. А ты... ты истеришь. Как всегда.

— Не смей делать вид, что заботишься о ней! — закричала я, чувствуя, как горло перехватывает спазм. — Ты убил её бумаги ради денег! Верни её!

В этот момент Лика встала. Медленно, грациозно, поглаживая свой плоский живот рукой. Этот жест был так демонстративно женственным, так бьющим по моему самолюбию и материнскому инстинкту, что я едва не зашаталась.

— Ты слишком громкая для матери, которая потеряла ребенка, — тихо произнесла она. Голос был сладким, как испорченный мед. — Посмотри на себя. Волосы растрепаны, одежда мокрая. Тебе нужно успокоительное. Или лучше... полицию?

Артемий усмехнулся, глядя на меня сверху вниз. Он знал, что делает. Он использовал мой страх, мою любовь против меня же. Он ждал, когда я сломаюсь окончательно, чтобы иметь право закрыть дверь.

— Уйди, Вера. Иначе я вызову охрану клиники. Твоя нервная система дает сбои. Мы все это видели.

Слезы жгли щеки, но я стиснула зубы так, что заскрипели челюсти. Нет. Я не уйду. Я физически рванулась вперед, пытаясь проскользнуть мимо него в коридор, ведущий к детской. Мои пальцы вцепились в ткань его рубашки, я толкала его грудь, чувствуя твердость мышц под хлопком. Он даже не шевельнулся. Только схватил меня за запястье.

Его хватка была болезненной, точной, хирургической. Он не давил сильно, он блокировал суставы. Боль пронзила руку, отдавая в плечо. Артемий притянул меня ближе, нарушая личное пространство, и я почувствовала запах алкоголя и чужого парфюма на его коже.

— Хочешь шума? — прошептал он мне прямо в ухо, и мурашки побежали по спине, не от возбуждения, а от животного ужаса. — Если ты продолжишь шуметь, ты потеряешь даже право на прощание.

Он смотрел мне в глаза, и в его зрачках не было ни капли тепла. Там была пустота.

— Софи сейчас у няни, которую я нанял для подготовки... процедур. Похоронных. Понимаешь? Если ты не уйдешь спокойно, они заберут тело раньше времени. Никто никогда не узнает, где она лежит. Даже ты.

Это была ложь. Я знала это нутром. Но он играл на моем страхе потери, на моей вине за то, что я не защитила её раньше. Он превращал мою дочь в инструмент давления, в валюту.

— Отпусти, — прохрипела я, пытаясь вырвать руку.

— Один компромисс, — вдруг сказал он, отпуская мое запястье. Я чуть не упала, но удержалась, вцепившись ногтями в его рукав. — Ключи от твоей машины. Машина, которую ты так бережешь. Дай их мне. И я дам тебе пять минут. Видеосвязь. Один раз. Чтобы ты убедилась, что она... жива.

Сердце пропустило удар. Это ловушка. Я понимала это головой. Но сердце матери — это слепой зверь. Оно готово на всё ради одного взгляда.

— Записано будет? — спросила я, чувствуя, как дрожат колени.

— Конечно, — он пожал плечами, доставая телефон из кармана брюк. — Для суда. Доказательство того, что ты нестабильна и эмоционально зависимая от бывшей семьи. Идеальный материал для лишения родительских прав. Окончательно.

Я вынула ключи из кармана. Металл согрелся в сжатой ладони. Положила на столешницу в прихожей. Артемий взял их двумя пальцами, осмотрел, как ювелир осматривает камень, и удовлетворенно кивнул.

— Садись.

Он повел меня в гостиную. Лика отошла в сторону, занимая место на диване рядом с ним. Они сели так, будто я была лишним предметом мебели. Артемий набрал номер, включил видеосвязь и повернул экран ко мне.

На экране появилось лицо Софи. Четыре года. Светлые волосы, выбившиеся из косичек. Глаза, такие же серые, как у меня. Она сидела на кровати в новой комнате, которую я никогда не видела. На ней было розовое платье, которого я ей не покупала. Софи плакала. Беззвучно, только подбородок дрожал.

— Мама? — прошептала она в динамик.

Гул в голове стал оглушительным. Я хотела кричать. Хотела сказать ей: «Позови бабушку! Скажи, где ты!». Но Артемий перебил меня. Он обращался к Софи через телефон:

— Скажи, что ты хочешь жить с тётей Ликой. Скажи, что мама тебя обижает.

Софи всхлипнула, посмотрела в камеру, ее глаза были полны боли и непонимания. Она открывала рот, чтобы повторить заученную фразу, но увидела мое лицо. Ее взгляд изменился. Страх сменился недоумением.

— Мама, почему ты... — начала она.

— Выключай! — заорала я, ударив кулаком по столу. Телефон подскочил.

— Тише, Вера, тише, — Артемий не тронулся. Он наблюдал за мной с любопытством энтомолога, изучающего жука в банке. — Это хороший материал. Ты кричишь на маленькую девочку.

Экран погас. Сигнал оборвался. Я выхватила телефон; он выскользнул из моих рук, звякнув о стеклянный столик. Темнота экрана отразила мое искаженное, заплаканное лицо. Я чувствовала себя вывернутой наизнанку. Обнаженной. Опустошенной.

Артемий медленно встал. Он достал салфетку, аккуратно протер руки, словно только что трогал что-то грязное. Затем положил на стол передо мной папку с документами. Тонкую, синтетическую, с гербовыми печатями.

— Оформлено, — сказал он сухо. — Софи официально числится умершей. Медицинскую бумагу подписал я — руководитель хирургии и твой пока еще муж, которого ты так любила. Ты свободна от ответственности, Вера. Иди гуляй.

Я схватила папку. Бумаги были свежими, чернила пахли химией. Я разорвала верхний лист пополам. Потом еще раз. Рвала документы, требуя объяснений, требуя справедливости, которой не существовало в этом мире.

— Ты чудовище! — кричала я, швыряя клочки ему в лицо. — Ты заплатишь за это!

Лика подошла ближе. Она не смеялась. Она сделала страшнее. Достала свой телефон, включила экран и развернула его ко мне. Фотография. Они с Артемием в ресторане «Гранд», дата сегодняшняя. Время два часа назад. Они чокаются бокалами. Подпись: «Празднуем освобождение. Не благодари, дорогая».

Унижение было полным. Они не просто украли мою жизнь. Они выставили меня посмешищем. Мою боль, мою потерю, мою дочь — всё стало частью их пиара, их сделки.

Ноги подкосились. Мир вокруг качнулся. Я не могла больше находиться в этой комнате, среди этих запахов, этих лиц. Мне нужен был воздух. Любой воздух.

Я метнулась к балконной двери, распахнула ее. Холодный ветер ударил в лицо, смешанный с дождем. Я вышла на балкон, держась за поручень. Я сбросила мокрые босоножки у входа, и теперь кафель холодил босые ступни.

— Помогите! — закричала я в ночь, в темные окна соседних домов. — Здесь преступление! Они убили моего ребенка!

Никто не вышел. Ни одна занавеска не шевельнулась. Город спал или делал вид, что спит.

Глава 3

Сзади раздался щелчок замка.

Я обернулась. Артемий стоял в дверном проеме. Он закрыл балконную дверь со стороны гостиной. Поворот ключа. Щелчок задвижки.

Тишина стала абсолютной. Только шум дождя и мое собственное дыхание, сбивчивое и прерывистое.

Он не ушел спать. Через матовое стекло, сквозь капли воды, я видела силуэт. Он не двинулся в сторону спальни. Он направился к компьютерному столу, который стоял в углу гостиной.

Я прижалась лбом к холодному стеклу. Стекло впивалось в кожу, причиняя физическую боль, которая заглушала душевную. Я смотрела, как свет в кабинете не гаснет. Артемий сел. Загорелся монитор. Синеватый свет озарил его профиль. Он начал печатать. Быстро, ритмично.

Текст был слишком мелким. Артемий взял телефон, и через стекло донеслось: «Дмитрий Волков. Да, новый владелец. Соедините».

Имя, которое я слышала вчера по телефону. Имя инвестора, который только что купил клинику отца Артемия. Имя человека, которого боятся все в медицинских кругах. Чистильщика. Хищника.

Значит, Артемий не просто уничтожал меня ради Лики. Он готовил сделку. Он продавал меня. Продавал память о Софи. Продавал клинику вместе с компроматом, который теперь был в руках Дмитрия. Моя дочь была валютой. Я была товаром. И этот товар передавали из рук в руки.

От осознания этой многоуровневой игры меня затошнило. Это не семейная драма. Это бизнес. Грязный, кровавый бизнес, где люди — строчки в бухгалтерии.

В кармане пальто завибрировал телефон.

Тихо, еле слышно, но в наступившей тишине балкона этот звук был похож на взрыв.

Я машинально сунула руку в карман. Пальцы наткнулись на гладкий металл.

Чужой телефон. Тот самый, с которого Артемий звонил няне. Он остался на стеклянном столике; уходя на балкон, я сунула его в карман. Артемий этого не заметил.

Экран телефона вспыхнул уведомлением, пробивая темноту балкона ярким, белым светом.

Я не смогла удержать улыбку. Горькую, кривую, но настоящую.

«Новый владелец клиники Дмитрий Волков просит встречи. Срочно. Адрес в сообщении».

Артемий думал, что победил. Он думал, что изолировал меня, лишил статуса, забрал будущее. Но он забыл одну вещь: жертва, загнанная в угол, становится опаснее хищника.

У меня был телефон. У меня был контакт. У меня была причина.

И я знала, куда идти.

Артемий наконец открыл балконную дверь и велел мне забрать вещи. Лаймовый запах дезинфектора перебивал даже ноты моего любимого парфюма, который я нанесла вечером, надеясь на цивилизованный развод. Я стояла босиком на холодном кафеле, чувствуя, как затекшие пальцы ног не разгибаются. В руке Артемий держал мою сумочку — дешевую, кожзаменительную, с потертостями на углах. Ту самую, где лежал паспорт и ключ от сейфа. Ключ, который давал мне хоть какую-то иллюзию контроля над жизнью.

— Отдай, — мой голос прозвучал хрипло, чужеродно в этом глянцевом интерьере.

Артемий усмехнулся. Это была не улыбка мужа, с которым мы делили постель восемь лет. Это был оскал хищника, играющего с раненой дичью. Его глаза, обычно такие теплые для пациентов клиники, сейчас были пустыми и стеклянными.

— Бывшая жена не имеет права на имущество, Вера, — он произнес это так, будто читал выдержку из договора аренды. — Ты здесь никто. Пустое место.

Он разжал пальцы. Сумочка полетела не на пол, а прямо в черный мусорный пакет, полный грязного белья и остатков ужина. Звук удара ткани о пластик был громким, как пощёчина.

Я рванулась вперед, инстинкт матери и женщины заставил меня забыть о гордости. Но Лика, эта тощая стажерка с бегающими глазками, оказалась быстрее. Она не кричала, просто шагнула навстречу, используя свой вес и молодую силу. Её плечо толкнуло меня в грудь, жестко, почти жестоко. Я отлетела назад, ударившись спиной о стену. Голова закружилась, перед глазами вспыхнули искры.

— Не трогай вещи хозяина, — шепнула Лика, наклоняясь ко мне. Её дыхание было горячим и противным. — Он же тебя убьет, если ты испачкаешь его дом.

Я сидела на полу, прижимая руку к груди, где билось сердце, грозя выскочить из рёбер. Боль была физическая, но внутри всё горело от унижения. Они смотрели на меня сверху вниз, как на насекомое.

— Телефон, — выдавила я. — Верни телефон. Мне нужно позвонить няне. Софи...

Артемий достал из кармана брюк мой смартфон. Экран светился тускло. Он повернул его так, чтобы я видела статус сети. «Нет соединения». Потом он показал баланс: минус триста рублей.

— Заблокирован за неуплату, дорогая, — сказал он мягко, гладя экран большим пальцем. — Я сам отключил сим-карту через личный кабинет оператора. Пока ты жарила стейк. Ты ведь даже не заметила, как мир вокруг тебя начал рушиться?

Это было спланировано. Холодно, расчетливо. Они готовились к этому моменту неделями, пока я верила в их любовь. Я схватила аппарат, но он ударил по моей руке, и телефон выскользнул из пальцев, упав в лужу воды, которую кто-то разлил при уборке пола. Стекло треснуло. Я подняла телефон и прижала к груди: фотографии дочери могли еще сохраниться.

Изоляция цифровая, изоляция физическая. Я осталась одна в клетке.

Артемий приоткрыл входную дверь. Шум в квартире привлек внимание. Из-за двери соседней квартиры выглянула женщина в халате. Потом открылась дверь напротив. Любопытные глаза соседей по этажу — нашей элитной «коробки», где каждый знал каждого, — впивались в нас.

Маска садиста слетела с лица Артемия мгновенно, словно по щелчку. Он сменился в лице, став жертвой обстоятельств.

— Господи, ну сколько можно! — закричал он, хватаясь за голову. — У неё снова истерика! Она пытается украсть деньги из семейного бюджета! Помогите!

Лика тут же подхватила игру. Она всхлипнула, прижимаясь к Артемию, и заплакала навзрыд, изображая бедную беременную жену, терпящую выходки психически неуравновешенной соперницы.

— Артемий, успокойся, пожалуйста... Она опасна, — шептала она, хотя её слова были слышны всем в коридоре.

Я посмотрела на соседей. На их лицах читалось одно: презрение и страх. Никто не хотел связываться с «сумасшедшей». Если я буду кричать, доказывать правоту, они вызовут полицию. И тогда Артемий получит то, чего хочет — официальное подтверждение моей неадекватности. А значит, доступ к Софи, к опеке, к моему будущему.