Аннушка

Марина Макерова

Аннушка

Все события и персонажи вымышленные. Любое сходство с реальными событиями случайно.

Пролог

Зима 1897 года выдалась суровой. Снега не было до конца ноября, а морозы жали к тридцати. Жители села Ёлошное с тревогой смотрели на глубокие трещины в земле, опасаясь, что плодовые деревья и кустарники вымерзнут, трава на следующий год не взойдет, и тогда жди мор и голод в селе. 30 ноября, будто внемля молитвам людей, с утра пошёл снег. К вечеру обернулся сильной метелью и за пару часов укрыл исстрадавшуюся землю белым покрывалом. Метель выла, металась по селу, стучалась в окна и двери, а в доме Шабалиных хозяйка в муках рожала седьмого ребёнка. Спешно вызванная на роды повитуха, которую жители села за глаза называли Повилика, отряхивая снег с одежды, ворчала на хозяина дома – сорокалетнего, кряжистого да с чёрной бородой, Егора Васильевича:

– Дал бы чуток отдохнуть бабе своей, ведь седьмого рожает! Почитай, все погодки – ни отдыху, ни продыху.

Хозяин, понуро опустив голову, молчал. Роды были тяжёлыми, и любимая жена мучилась уже несколько часов.

– Вы уж помогите, Мария Ильинична, – слёзно просил он гостью, провожая её в закуток, отделённый от остальных помещений куском ткани, и грозя кулаком детям, притаившимся на печи и полатях.

– Проводил бы ты дитёв к соседям, Егор Васильевич, – сказала Повилика, бегло осматривая роженицу. – Пусть там и переночуют, – скомандовала она, доставая из холщовой сумки мешочки и пузырьки.

Мария Ильинична была необычной повитухой, не из тех, что водит роженицу по комнате, мнёт ей живот, опрыскивает заговорённой водой и открывает настежь двери, сундуки и печную трубу. Она обладала иными знаниями. Получив их в своё время от собственной матери, Ильинична разбиралась в травах, заговорах и лечила наложением рук. В Ёлошном было несколько повитух – на каждой из шести улиц. И, хотя принимать роды у женщин, не живущих там, где и повитуха, было не принято, роженицы предпочитали Повилику, считая, что рука у неё легкая, а тот факт, что при ней не случалось смертей в родах, лишь подтверждал это мнение.

Метель разошлась ещё пуще. Хозяин вернулся весь в снегу, но никто не обратил внимания ни на мужика, ни на метель. Повилика работала споро и умело: то прикрикивала на растрёпанную, измученную Любу; то заставляла хозяина дома приносить то горячую воду, то тряпки; то гнала Егора Васильевича за перегородку, не давая посмотреть на процесс родов.

К утру Люба разрешилась девочкой. Повитуха, как положено, отрезала пуповину на веретене, спрятала детское место, чтобы после закопать, обмыла ребенка и внимательно рассмотрела.

– Красивая девка будет, – сказала она. – Только вот… – и замолчала.

– Что там? – тихо спросила роженица, страшась ответа.

– Хромоногой будет. Одна нога короче другой.

– Вытянуть нельзя? – спросил, заглянувший в закуток Егор Васильевич.

– Нет, – мрачно ответила ему Повилика. – Колченогой быть судьба её, последняя она у вас. Больше рожать твоей жене нельзя, Василич, лоно не выносит, умрёт в следующих родах. А девка справная станет, видишь знак на спине?

Она показала на необычное родимое пятно.

– Знатной травницей станет, людей лечить будет. Хотя и нелегко ей в жизни придётся, много испытаний на её долю выпадет.

– На всё воля Божья, – сказала Люба, проваливаясь в благодатный сон, – а я всё равно дочь любить буду… – прошептала, зная, что Повилика ещё на три дня останется рядом.

Глава 1. Анна I

Богатое купеческое село Ёлошное стояло аккурат на Сибирском тракте, который в России называли «великим кандальным путём». Славилось оно ярмарками, ремёслами и тем, что вокруг него располагалось целых шесть озёр: Ёлошное, Угловое, Лысаново, Коноплёное, Конево и Снегирево. Старики поговаривали, что название своё село получило от ели. Мол, единственная росла среди берёз, осин и кустарников, встречавших на берегу озера первых поселенцев. Жили в селе купцы, владеющие каменными магазинами с подвалами, состоятельные люди, державшие двадцать ветряных мельниц, торговые лавки, шесть кузниц, маслобойные заведения, и ямщики – тем работы хватало. Процветало в Ёлошном ремесло, засеивались поля, а скот лоснился блестящими боками. Не бедствующий люд на собственные средства выстроил сначала одну церковь, а в 1915 году другую, каменную, взамен сгоревшей.

Двенадцатого сентября в селе случился праздник – поднятие крестов на вновь построенный, величественный храм. День был приурочен к святому Симеону Верхотурскому. В Ёлошном в тот день открылась ярмарка, так что к девяти часам утра – к началу литургии – в каменный храм набилось народу: и из местных, и приехавших в село из соседних приходов.

Восемнадцатилетняя Аннушка Шабалина к литургии не поспела и тихонько пристроилась у входа, оглядывая лица прихожан. Статная, красивая, с чёрной косой через плечо и с улыбкой на полных губах она притягивала взгляды. Одни смотрели на девушку с вожделением, другие с завистью – всем взяла, да вот только разные по длине ноги не давали Аннушке стать желанной невестой.

Литургия закончилось, и над головами прихожан раздался колокольный звон. Начался крестный ход вокруг храма. День был солнечным, но больно уж ветреным, и Аннушка с тревогой наблюдала за тем, как освящённый крест поднимают вверх, на колокольню, где, сидя на лесах, ожидает его Анин отец. Работа ему предстояла трудная – установить крест на шпиль колокольни, – но он с присущим ему спокойствием подхватил груз и водрузил на место. Стоявшие внизу ахнули в едином порыве.

– Бог пособил, – перекрестилась Аня, боявшаяся, как бы сильный ветер не сбросил отца.

Сзади раздался обычно сопровождавший её свист парней, но Аннушка не обернулась. Строительство храма всё ещё продолжалось, а потому леса облепили не только колокольню, но и стены храма. Хромая, Аннушка поспешила встретить отца.

– Что, голуба моя, перепугалась? – спросил Егор Васильевич, прищуривая правый глаз.

– Думала, сердце разорвётся, тятя, до того я испужалась.

– Бог миловал, – улыбнулся он и добавил: – А братья твои, сестры где?

– Так на ярмонку убежали, там медведя привезли. Говорят, он пляшет и на балалайке играет.

– Так уж играет? – рассмеялся отец. – А ты чего ж не ушла?

– Тебя дождаться хотела. Эвон как ты высоко забрался, прямо к небу самому, боязно мне стало.

– Ах ты, ласточка моя, – скупой на ласку, он растрогался и сунул в руки дочери монетку. – Иди, присмотри чего-нибудь себе на ярмарке, а я пока инструмент приберу да с мужиками покалякаю. Узнаю новости, что там в Москве творится, да каковы наши успехи в войне проклятой.

Отец с болью посмотрел, как дочь переваливается с ноги на ногу, словно утка, и подумал о том, что не видать ей ни семьи, ни детей. Участь калек на селе была не завидна: вечная бобылка, приживалка в семье успешного брата или сестры. Егор Васильевич встряхнулся, выбрасывая дурные мысли из головы, и поспешил к группе что-то громко обсуждающих односельчан.

Ярмарки в Ёлошном были привычным явлением. На них съезжались люди со всей округи и приезжали купцы аж с самого Кургана, привозя с собой всякое добро. Не отставал и местный люд, предлагая на продажу молотилки, веялки, сортировки и пимы на разную ногу и, конечно же, масло с собственных маслобоен.

Аннушка спешила на площадь, когда её окликнула постаревшая Повилика. Повитуха сидела на лавочке возле каменного магазина.

– Что-то ты, душенька, совсем про меня забыла. Отчего не заглядываешь боле? – сказала она, пристально глядя в глаза девушки.

– Работы много по дому, – оправдалась Анна, с тоской поглядывая на торговые ряды.

Повилика проследила за её взглядом.

– Не о том думаешь, девка! – рявкнула сурово. – Пора тебе ремесло в руки брать! Жду завтра с утра, да пораньше.

– А тятя как же? – запротестовала Аннушка.

– А с ним разговор будет отдельный! – отрезала собеседница и добавила снисходительно: – Иди уже. Вижу, как тебе не терпится!

Оставшись одна, Повилика прошептала:

– Скоро судьба твоя переменится, Аннушка. А, впрочем, и наша тоже.

И, сжав ладонями батожок, о чем-то крепко задумалась.

Анна и не собиралась ничего покупать на ярмарке, знала, как нелегко даются деньги её отцу; а вот поглазеть на приезжих, послушать разговоры – это мило дело. Заглядевшись на яркие отрезы ткани, она споткнулась и, больно ударившись рукой, упала наземь. Из раны на руке хлынула кровь.

Тут же заплясал возле неё, дразнясь и размахивая руками, соседский пацанёнок Гришка:

– Бабка-Ёжка,

Костяная ножка,

С печки упала —

Ножку сломала!

От боли Аннушка растерялась. Сами собой хлынули слёзы…

– А ну пошёл отсюда, сиська овечья, – раздался мужской голос, и сильная рука подняла Аннушку с земли.

Разлепив мокрые от слёз ресницы, она увидела перед собой Якова, жившего на соседней улице. Двадцатидвухлетний парень женой к своим годам не обзавелся и батрачил на Паршукова – местного зажиточного крестьянина, владеющего тридцатью десятинами земли, десятком коров и лошадей, да овцами без счета. Парень оторвал подол своей рубахи так, что получился внушительный лоскут, и перемотал Аннушке руку.

– Смотри под ноги, так и зашибиться недолго, – улыбнулся он, будто не замечая уродства.

– Спасибо, – тихо ответила Анна, прижимая окровавленную руку к груди. Привыкшая к тому, что вслед ей обычно улюкают, бросаясь обидными словами, она не могла поверить, что эта добрая улыбка предназначалась ей.

– Вот ты где, – дернула за здоровую руку сестра Аксинья, со стороны заметив падение Анны. – Мамка тебя обыскалась, там сваты к Евдокии пожаловать должны, а вы с тятей как сквозь землю провалились! Не знаешь, где он?

– У храма стоял только что, с мужиками разговаривал.

– Бежим искать его, а то всё пропустим!

Обернувшись, Анна улыбнулась Якову, и поспешила за сестрой.

Спустя час она с трепетом наблюдала, как в дом их входят старшие Маркеловы со свательщиком. Оглядевшись, гости уселись под матицу и начали торг:

– У вас есть цветочек, у нас есть садочек. Так ваш-то цветочек нельзя ль к нам в садочек перенести? – затараторил свательщик, а отец Анны, принимая правила игры, степенно отвечал:

– Так молода ещё невеста да и делать ничего не умеет.

Евдокия, прячась в в кути1, зажала рот ладошками и алела щеками, волновалась. Зряшно, конечно, ведь промеж родителей давно всё было согласовано.

– Дуня, выйди к людям, – скомандовал Егор Васильевич, отодвинув занавеску, и невесту под руки вывели сестры.

– Согласна ли ты взамуж выйти? – спросил её отец, любуясь розовым румянцем на щеках дочери.

– Да, тятя, – тихо ответила Дуня и, повинуясь движению брови отца, вновь ушла за занавеску.

Егор Васильевич довольно крякнул и, крестясь, зажег свечу перед иконой в красном углу.

– Что ж, настало время, сватьюшки, расходы на свадьбу обговорить да подарки для невесты вырядить. Мать, накрывай на стол, тащи самовар. Да поживее! – весело гаркнул он, потирая руки. – А чтобы новая семья была крепкой ударим–ка мы, сватьюшки, по рукам, как деды наши делали да прадеды, – добавил он, подавая старшему Маркелову платок.

– Вот так-то лучше будет. А теперь дозвольте сказать, что Дунюшке нашей ботиночки положены, шаль да подшалок, платье, рубашка, кольцо и цветы на голову, чтоб краше всех она в этот день была!

– А с приданным что, Егор Васильевич? Всё ли готово? – уточнил сват, показывая глазами свательщику, чтобы тот разливал принесенное с собой вино.

– Обижаешь, Матвей Иванович! Как на духу: перина пуховая, подушки из пера гусиного да пара сундуков с отрезами, посудой, всё как положено.

Сваты довольно улыбнулись друг другу и договорились сыграть свадьбу сразу после Покрова.

Как же Аннушка радовалась за сестру! И как волновалась… Уж не первый птенчик вылетел из гнезда Шабалиных: сыновья были женаты, дочери пристроены, последняя вот-вот вылетит из дома в замужнюю жизнь. Анна прижалась к сестре, жалея, что скоро придётся расстаться.

– Что ты, Аннушка, – обняла её Дуня и шепнула на ухо: – Я прибегать к вам буду.

– У Маркеловых не забалуешь. Говорят, что свекровка твоя – злыдня, старшую сноху поедом ест, нет у девки ни сна, ни отдыха, – отвечала ей Аннушка, стараясь сдержать слёзы.

– На всё Божья воля, милая, на-ко, – Дуня вытянула из волос своих ленту. – Возьми кра́соту на счастье, авось и тебе оно улыбнется.

За занавеской слышались громкие разговоры – сваты всё ещё спорили о приданном, – а в кути пахло берёзовым дымом, сдобным хлебным духом и с приходом холодов забравшимися в дом мышами. Аннушка вдруг вспомнила, как смотрел на неё сегодня Яков, и сердце в груди забилось, затрепыхалось. Пропуская подаренную ленту сквозь пальцы, она отдалась мечтам и, засыпая, сжимала в руках дар его, словно стараясь удержать своё призрачное счастье.

Рано утром мать подняла Аннушку и, велев поскорее умыться, засуетилась у печи. Студеный пол холодил ноги, и Анна сунула их в маленькие подаренные отцом полу-валеночки.

– Поспешай, дочка! Сегодня к Повилике идёшь помощницей. Волосы прибери да спрячь под платок. Она старуха суровая, старой закваски, ежели что не понравится – пиши пропало!

– А если мне не хочется?

– А это ты тяте своему разлюбезному скажи, его распоряжение. Только дома его ты не найдешь – ещё затемно к храму подался, хочет до первого снега управиться. А ты пошевеливайся, Повилика ждать не любит.

Вздохнув, Аннушка подчинилась. Быстро сполоснула лицо под рукомойником, ухватила со стола вареную картофелину и выскочила из дома.

Сентябрь выдался на удивление теплым, холодными были только ночи, да и то не все. Аннушка спешила по главной улице – Барабе, как ее называли, – кивая встречающимся знакомым. Стояло обычное, ничем не примечательное утро: пастух гнал стадо коров за село, лаяли собаки, сосед возился с телегой, рядом крутились помощники – сыновья мал мала меньше, шмыгая, поджимали босые ноги на холодной траве.

– Аннушка! – Одна из сестер, живущая на Барабе, выглянула из-за забора. – Куда это ты в такую рань собралась?

– Матушка к Повилике отправила, – ответила Анна.

Подумав секунду, остановилась поболтать.

– Уж не рожать ли собралась она? – пошутила сестра, выкручивая и развешивая на веревки исподнее мужа.

– А хоть и родит, что с того? – поддержала шутку Анна. – Помнишь, наша бабка в сорок семь родила, так что матушка ещё и понести может.

– Может-то может, – ответила сестра, – вот только надо ли?

Жила Повилика в доме на соседней улице, в самом её конце, где через поле – рукой подать! – уже начинался лес. Хозяйства большого не держала: десяток курей, да задиристый петух с мясистым, малиновым гребнем тут же погнался за Аннушкой, загнав беднягу на скамейку у дома.

– Тётка Маша! – отчаянно выкрикнула Анна, глядя на то, как петух загребает мощными лапами землю, намереваясь запрыгнуть на скамью.

– Ах ты ж охальник! – выкрикнула хозяйка, выскочив из дома на крик и понужая противную птицу полотенцем. – Завтра же в суп отправлю! – пригрозила она петуху и помогла гостье спуститься.

– Не бойся, милая, он только с виду грозен, а как палку в руках увидит, бежит прочь со двора. Проходи, не стесняйся. Половики бы выхлопать, да всё недосуг, – пожаловалась хозяйка, провожая Аннушку в дом.

Повитухи в селе были в почёте, но и стать одной из них могла не любая. Во-первых, женщина должна была родить. Единственная дочь Повилики жила в соседнем селе, но перенимать материнский опыт не хотела, а после того, как её отец скончался, и вовсе наведывалась к матери редко. Во-вторых, репутацию повитухе нужно было иметь безупречную, ведь ей доверяли новую жизнь. Односельчане ревностно следили за её бытом, и если замечали в неверности мужу или в иных прегрешениях, то уже не приглашали её принимать роды. Напротив, уважаемая в народе повитуха, состарившись, могла рассчитывать на помощь – ведь женщины, у которых она принимала роды, кормили её, всячески помогали и угощали пирогами по праздникам.

Повилика отличалась от прочих сельских повитух. В Ёлошном она появилась случайно. Оставленная матерью у дороги, она не помнила кто она и откуда. Исполнилось ей в ту пору только пять, но всё её прошлое до появления в в селе скрывала плотная пелена белого тумана. Был ли её отец ссыльным? Или по этапу шла её мать? Что побудило родителей – а она была уверена, что оставили её родные люди – бросить неразумное дитя на милость местных жителей? Чьего она роду-племени? И откуда в ней сила, обнаруженная в пятнадцать лет? Эти вопросы не давали ей покоя всю жизнь, но ответы на них она не нашла, а после смирилась.

Девочку приютила простая крестьянская семья, едва сводившая концы с концами, а в избе, как говорится, семеро по лавкам сидело. Долгое время девочка не разговаривала, молча наблюдая за тем, что происходит, и отзываясь на имя Маша. А когда произнесла своё первое слово, взрослые тут же засыпали её вопросами, но не дождались ответов – память найдёнки была чиста, как выбеленный холст. С тех пор и прикипело к ней прозвище Повилика, ведь она укоренилась в Ёлошном, словно сорная трава.

Аннушка осмотрелась. Ничего особенного в избе старухи она не заметила, разве что травы, пучками развешанные в сенках, да маленький шкафчик с тёмными пузырьками.

– Ну что застыла, словно оловянная? Проходи, присаживайся, – скомандовала хозяйка.

– А что делать-то надоть? Может, половички схлопнуть? Полы помыть?

– Это опосля, а пока дай-ко мне свои руки, – Анна повиновалась, и Повилика сжала её ладони. Держала долго, что-то нашептывая себе под нос, а потом спросила: – Что чувствуешь, голубка?

– Жар, как будто руки огнём опалило, а боли нет! – удивленно ответила гостья.

= Значит не ошиблась я, правильно выбрала, – довольно улыбнулась Повилика, выпуская девичьи ладони.

– В чем не ошиблись, Мария Ильинична? – спросила Аннушка. Ей вдруг стало страшно, словно студеной колодезной водой окатили в жаркий полдень.

– Быть тебе ведуньей, – буднично ответила старушка, снимая с пояса мешочек с завязками и передавая гостье. – Носи не снимая, береги от чужого взгляда и рук, да и сама в него не заглядывай, рано тебе ещё, придёт его час и время. Да зови меня тётка Маня, а уж если Повилику из твоих уст услышу, не взыщи, накажу. Знаю, что имя мне такое, бесовское, дали мелкие людишки. Да что с них взять-то? Ну, чего расселась? Половички сами себя не выхлопают, бери голик да на двор ступай, а коли баба какая явится в дом – не заходи! Снег ли, дождь, всё едино – жди во дворе знака от меня. Ступай себе, а я самовар пока взгрею, чайком побалуемся.

С этого самого дня и началось то странное услужение, когда начала передавать Повилика знания свои Аннушке, обучая настои травяные составлять, мази делать да раны с болезнями лечить.

После Покрова пришёл черёд сестры Аннушки прощаться с девичеством. Накануне венчания собрались подруги в бане Шабалиных и, расплетая Дунину косу, пели:

– Ой, полетела да девья красота

Во широко чисто полюшко:

Ей уж тут не местечко.

Улетела девья красота

Да во Божью церкву-матушку:

Уж ей тут да местечко.

Аннушка вжалась в уголок. Слова песни вызвали слезы, но счастливая сестра их не замечала. Жених был справен, красив и люб, и даже суровая свекровь её не пугала. Накануне, согласно обрядам, принятым в их селе, отец свозил к жениху за веником, а сегодня утром парень привез ей вехотку да мыло.

– Полетела девья красота

На все четыре стороны,

На мелкие на кустики.

«Не будет у меня бани с венчанием, – с грустью думала Анна, наблюдая за сестрой. – И в кого я такая уродилась?» Воспользовавшись тем, что всем было не до неё, она потихоньку ускользнула в дом.

Утром в дом Шабалиных явился жених с дружкой и роднёй. У родителей невесты было уже всё готово, накрыт стол, и ждал своего часа выгонный пирог с рыбой. Весёлый дружка с вышитым полотенцем через плечо балагурил, Дуня волновалась и краснела, а мать её вытирала слёзы. Егор Васильевич довольно улыбался и, взяв в руки икону, приготовился благословлять молодых, вставших перед ними с Любой на колени. Вот и пришел последний день Дуни в доме родителей, а дальше – иная жизнь со своими заботами и хлопотами.

– Аннушка, – позвала Дуня сестру, угощавшую гостей пирогом. – Ехать пора. Поспешай да причешись, чисто растрепа, да накинь что-нибудь на себя, студено сегодня.

В церковь молодые поехали отдельно, а пока суд да дело, родственники Дуни повезли в дом жениха глухой возок с приданым, где истребовали выкуп с родственников и развешали приданое: полотенца, скатерти, половики, подушки; разложили да бросили на кровать-перину.

– Не хуже, чем у людей, – гордо заявила постельная сваха, оглядывая избу Маркеловых с накрытыми столами, ожидающими возвращения молодых из церкви.

Каждый раз венчание вызывало в Анне дрожь во всём теле. Свечи, громкий голос священника, дрожащие губы невесты. Вот только стоять ей было тяжело, и она присела на скамейку у стены, не забывая осенять в нужных местах молитвы лоб. Девушка с любовью смотрела на родных, на серьёзного отца со свечой в руках, на моложавую мать рядом с мужем. Вдруг что-то тёмное, страшное почудилось ей: картинка, то, что было перед глазами, будто бы рассыпалась, и Анна увидела перед собой тот же зал, но оставленный и разрушенный – окна выбиты, иконостаса нет, а стены в чёрных следах, оставленных огнём. Анна сдавленно ахнула и закрыла рот ладошкой, укусив до крови. Ощутив металлический привкус во рту, очнулась, и увидела, как молодые целуют икону.

«Что это было?» – с ужасом подумала она, не зная, что пришло время дара, данного ей Богом: видеть и предвидеть будущее.

Она встала, высасывая ртом кровь от укуса, и глазами поискала Повилику. Повитуха, словно почувствовав взгляд, обернулась и, сразу же поняв, что произошло, быстро поднесла палец ко рту – молчи, мол. Аннушка согласно кивнула и обессиленно плюхнулась обратно на скамью, чувствуя в ногах необъяснимую слабость.

В доме Маркеловых было шумно, перед застольем молодую жену закрыли от гостей шалью и быстро заплели две косы – знак её нового положения. После усадили за стол рядом с молодым мужем. На столе перед ними стояла только одна тарелка и одна вилка на двоих, весь вечер они должны были пользоваться одним набором, показывая гостям своё единство. Гармонист, почётный гость свадьбы, разодетый в вышитый фартук с нагрудником и киковые штаны, раздувал меха, выдавая весёлые мелодии. Воспользовавшись тем, что гости заняты, Аннушка подсела к Повилике.

– Тетка Маня, поговорить бы, – сказала она, прижимаясь губами к её уху.

– После, голубка моя, после, – старушка показала глазами на гостей и, сунув Анне в руки хворост, велела присоединиться к родственникам.

Шумное свадебное застолье продолжалось: пришло время подарков молодым. Хитрые гости подбирали их так, чтобы перед другими не посрамиться и своему двору урона не нанести. Покупное не дарили, ведь все они старались жить от своих рук. Анна, озабоченная своим видением в церкви, особо подарки не рассматривала, но краем глаза видела холсты и дорожки, назалавочники и подзалавочники, разную живность: баранчика с ярочкой, телёнка, птицу. Дарили ложки, плошки, поварёшки, скалки, мялки, глиняные латки, кружки, горшки, корчаги, изготовленные здесь же, в Ёлошном. На минутку она выпустила Повилику, сидевшую за столом, из вида и не заметила, как старуха потихоньку ушла домой. Она рванула было за ней, но тут молодых начали провожать в малуху, отвешивая в их адрес шутки, и Аннушке пришлось остаться.

Пьяненький Егор Васильевич обнимал Маркелова, глядя молодым вслед.

– Наследники у нас будут, сват, крепкие, красивые, здоровые! – говорил он чуть хвастливо, гордо выпячивая грудь.

– Егорушка, домой пора, завтра смотрённый день, – звала его жена, натягивая на мужа лопотину.