Избушка на краю себя. Книга четвертая. Поле

Общие темы исчерпались. Жизнь, как река, развела их лодки к разным берегам.

Агата иногда смотрела на свою потрёпанную колоду Таро или чувствовала знакомую зажатость в плечах. И в памяти всплывало спокойное лицо Валентины Ильиничны и её слова:

– Я тебе дала карту и компас, Агата. А идти по лесу – тебе. Ты уже не та девочка, что боялась. Ты – Хранительница Чащи. Твоя магия теперь в твоих руках.

И она была права. Валентина Ильинична не стала вечной спутницей. Она была тем, кто открыл дверь. Агата вошла в неё одна. И, оглядываясь сейчас на свой лес, на свою избушку, на спящую 12-летнюю Злату, она понимала: проводник выполнил свою работу. Он привёл её к порогу её собственной силы. А всё, что было внутри – страхи, интуиция, знание карт, умение чувствовать тонкий план – всё это теперь было её. Не заимствованная магия, а врождённое право. Право видеть мир глубже, чувствовать тоньше и защищать свою семью не только руками, но и тем внутренним зрением, которое когда-то разбудила в ней женщина с волшебными руками и тихим голосом.

Часть третья: Где куют костяные ноги и стальные позвонки

А как же клиенты? – спросите вы. Когда же Баба-Яга повесила свою табличку «Ворожба, зельеварение, консультации»?

А это вышло само собой. Пока её основным «клиентом» была Злата, а побочным – Филин с его кибер-сутулостью, вокруг стали роиться подруги. Подруги подруг. Знакомые этих подруг. Все с одним вопросом: «Агат, ты же в этом разбираешься? Погадай, посмотри, что там у меня по звёздам…».

Сначала Агата отнекивалась. Какая, к лешему, я волшебница? Я – ходячая травма. Дело в том, что рождение Златы, этого тихого золотого чуда, далось Агате страшной ценой. Тазобедренные кости, таз – всё пошло трещинами, буквально и метафорически. Первые месяцы она передвигалась как раненый зверь, и эта боль, это ощущение разваливающегося остова, никогда не ушло до конца. Её спина, и без того носящая груз лет и троих детей, и впрямь стала спиной Бабы-Яги – скрюченной от постоянного напряжения, с жестким, болезненным корсетом из сжатых мышц вместо платья. Так что нет, милые, я не волшебница. Я – инвалид материнства на боевом посту.

Но в редкие минуты, когда боль притуплялась, а нервы звенели тише, она доставала карты. И оказалось, что её «внутренний глаз», отточенный на чтении мира сквозь пелену собственной боли, – отлично работает. Она видела. Оглядываясь назад, на те первые робкие гадания, это кажется таким детским лепетом. «Вот тут у тебя Меркурий ретроградный, потому ты с мужем поругалась». Ха! Если бы они знали, что у самой гадалки Меркурий, Венера и Марс навеки ретроградны в доме Тазобедренного Сустава и Поясничного Отдела. Её школа магии была высечена не в книгах, а в собственных костях, что срослись неправильно, но срослись – крепко.

А потом небо не просто накренилось – оно рухнуло ей прямо на эти самые повреждённые позвонки. Когда Злате было семь месяцев, случилась трагедия с её матерью. И у Агаты появился второй неотделимый груз. Если на одной, уже проседающей под весом, руке висела хрупкая лоза жизни – дочь, то на другой – тяжёлый, тёплый ещё, но неумолимо каменеющий утёс – её мама.

И начался адский физический квест. Год за годом. Сначала – маленькая Злата на руках, когда каждый шаг отзывался острой вспышкой в тазу. Потом – взрослая, неподвижная мама в постели. Поднять, перевернуть, переодеть, подтянуть, усадить на судно. Каждое такое движение было вызовом собственному позвоночнику, мелодией хруста и боли, которую её тело пело ей ежедневно. Это и была её лебединая песня – не романтичная, а костная, солирули в ней позвонки, аккомпанировали тазовые кости. Она не просто ухаживала. Она своим телом, своей разрушающейся физикой, покупала дочери детство, а матери – достойный уход.

Кот Котофей в те годы стал не просто терапевтом, а живым грелкой и диагностом. Он ложился точно на самые больные места на её спине, когда она, выбившись из сил, падала на диван, и мурлыкал свою вибрационную терапию. Он будто знал, где трещина глубже.

Юмор? Он был горьким и циничным. Агата шутила, что скоро её не на МРТ отправят, а в Кунсткамеру – как экспонат «Скелет матери-героини, выращенный в условиях перманентного превышения нагрузки». Гвидон, видя, как она, побелевшая от боли, ползёт с очередным тазиком, говорил: «Давай я. Твои курьи ножки и так еле носят». А она хрипела в ответ: «Это не курьи ножки, царь. Это костяные. И они ещё послужат. Надо только не думать о боли, думать о том, куда идти».

Когда Злате было семь лет, мама умерла. И Агата… выдохнула. И в этой тишине, впервые за годы, услышала своё тело. Оно гудело, как разбитый колокол. Оно было изношено, искривлено, пронизано старыми трещинами. Это разрушительное наследство осталось с ней навсегда – расплата за любовь, вычеканенная в костях и хрящах.

Теперь, оглядываясь на тот путь, Баба-Яга Агата не просто благодарит. Она понимает. Понимает, что её костяная нога – не метафора. Это реальность.

Это таз, который не развалился окончательно только потому, что дух был крепче кости. Её горб – не сказочный атрибут, а поясничный лордоз, застывший в форме вопля. И её магия, её способность видеть боль других, родилась здесь – в этом ежедневном, физическом аду. Она прошла сквозь боль, которую нельзя заговорить картами, которую можно только пережить. Перетащить на себе.

И когда теперь к ней приходит новая клиентка и жалуется на «тяжесть на душе», Агата смотрит на неё своим ясным, знающим взглядом и тихо кладёт руку на свою всегда ноющую поясницу. Она не говорит о тазе. Она говорит о картах. Но внутри она знает: её главный расклад, её главная карта – это скелет, выдержавший неподъёмное. И это делает её не просто гадалкой. Это делает её Столпом. Кривым, поскрипывающим, но не сломанным. Потому что на нём держался целый мир. И он устоял.

Как Яга повесила табличку и обнаружила, что у неё есть дар

А как же началось всё по-настоящему? Не гадание вполуха для подруг за чаем, а работа? Та самая, что кормит, лечит и даёт хоть каплю уверенности в завтрашнем дне?

Это началось с отчаяния и памперсов. Лет восемь назад, когда Злате было около пяти. Мама лежала, как тяжёлый, дышащий камень. Деньги таяли быстрее, чем лекарства в аптечке. Нянечки, сиделки, специальное питание, памперсы для взрослых – всё это стоило дорого. Гвидон тянул, как мог, но царская казна трещала по швам. Агата смотрела на свои руки – руки, умевшие держать, кормить, перевязывать, гладить по голове. И на колоду карт, пылящуюся на полке.