Избушка на краю себя. Агата. Возрождение. Книга вторая

Марина Баранцева

Избушка на краю себя. Агата. Возрождение. Книга вторая

Сказка о двух мирах: путь Агаты

Баба‑Яга проснулась от странного звука – будто кто‑то царапал стекло изнутри её головы. Она потянулась к посоху, но пальцы сомкнулись на чём‑то гладком и холодном. Огляделась – и похолодела.

Вместо избушки с резными узорами – белые стены. Вместо печи с шипящим зельем – аппарат с мигающими лампочками. Вместо привычного ворчания кота – тишина, нарушаемая лишь монотонным писком прибора.

«Это не мой мир», – подумала она, но тут же вздрогнула: мысль прозвучала слишком ясно, без привычного ведьминского шипения.

Перед глазами вспыхнули картинки: девочка с косичками прячет в портфель блокнот со стихами о лесе и ведьмах; учительница качает головой: «Агата, почему ты не рисуешь радугу, как все?»; мать, устало складывая руки: «Когда ты научишься жить как нормальные люди?»

Баба‑Яга схватилась за голову. Агата? Это имя обожгло изнутри, словно забытый пароль.

Она попыталась произнести заклинание – губы шевельнулись, но вместо магических слов вырвался тихий стон. В зеркале – обычном, больничном, без намёка на волшебные видения – отразилась не устрашающая старуха, а молодая женщина с тёмными кругами под глазами и ссадиной на виске.

– Это бред, – прошептала она. – Я – Баба‑Яга! Хозяйка леса, повелительница туманов!

Но голос звучал жалко, как у ребёнка, пытающегося напугать тень.

В углу шевельнулась тень. Из неё вышел кот – настоящий, с зелёными глазами, но без привычной наглости.

– Опять ты со своими фокусами, – сказал он буднично. – Пора принимать таблетки, тётя Агата.

Мир качнулся.

Картинки хлынули потоком. Школа: она стоит у доски, сжимает мел. На листе – чёрный дракон. Класс смеётся. Учительница вздыхает: «Ты опять в своём мире, Агата».

Первый рабочий день: коллеги перешёптываются – «Странная она… вечно что‑то бормочет».

Вечер у матери: та ставит на стол пирог – «Когда уже замуж? Когда внуков?» Агата молчит, глядя в окно, где деревья качаются, будто зовут её.

Ночь: она достаёт старый сундучок, доставшийся от бабушки. Внутри – засушенные травы, флакон с чернилами (на самом деле – сок бузины), тетрадь с «заклинаниями» (её стихи, переписанные «древним» шрифтом). Шепчет: «Если я не могу быть хорошей, буду страшной. Тогда не придётся нравиться».

Агата – она уже не могла отрицать это имя – села на край кровати. Кот свернулся у её ног.

– Это не безумие, – сказала она вслух. – Это… память.

Кот поднял голову:

– А ты думала, что прячешься в сказках? Нет. Ты жила там. Потому что здесь… – он обвёл лапой палату, – …было больно.

Она закрыла глаза. Вспомнила, как впервые ощутила силу: ветер послушно кружил листья по её воле; деревья шептали её детские стихи; даже дождь останавливался, если она просила.

Но потом пришли врачи. Таблетки. Диагнозы. «Галлюцинации», «расстройство», «необходимо лечение».

– Я создала мир, где могла быть собой, – прошептала она. – Но теперь… что мне делать?

Кот потерся о её руку:

– Выбрать. Остаться здесь или вернуться туда. Или… найти третий путь.

За окном качался тополь. Его ветви сплетались в узор, похожий на дверь.

В соседнюю палату перевели нового пациента – Леву. Он был тих, смотрел в окно и рисовал на листках одни и те же символы: круги, переходящие в спирали.

Однажды он заглянул к Агате:

– Ты тоже видишь? – спросил он, не глядя на неё.

– Что? – насторожилась она.

– Тени. Они двигаются, когда никто не смотрит.

Она замерла. Он знает.

Лева сел на край её кровати:

– Я думал, я один. Но ты… ты тоже там была.

Он достал из кармана камешек – обычный, серый. Но когда он повернул его к свету, внутри вспыхнул узор, похожий на карту леса.

– Это мой ключ, – прошептал он. – А твой?

Агата сжала в руке пуговицу от халата. Та вдруг потеплела и засияла тусклым зелёным светом.

Время начало плыть.

Утром Агата помнила, что вчера разговаривала с Лёвой. Но медсестра уверяла: «Он лежит здесь третий день, ни кем не общается».

Вечером она нашла в своей тумбочке сушёные ягоды – те самые, из её леса. А утром их не было, только пятно от сока на дереве.

Однажды она проснулась и увидела: на стене – тень избушки; в окне – силуэт Левы, идущий по лесной тропе; на подушке – перо, чёрное, с фиолетовым отливом.

«Я схожу с ума», – подумала она.

Но кот, лежавший у ног, ответил:

– Или, наоборот, видишь больше, чем раньше.

Каждый предмет имел две стороны:

Пуговица – в «реальности» это просто деталь халата; в «лесу» – амулет, открывающий тропы.

Камешек Левы – в больнице это гладкий камень; в его мире – карта забытых дорог.

Плюшевый тигр – игрушка для пациентов; в воображении Агаты – спящий дух‑хранитель.

Таблетки – лекарство; но если присмотреться, в них мерцают искорки, как в зельях.

Кардиомонитор – прибор; но иногда его писк превращается в ритм лесного барабана.

Однажды Агата заметила её.

Тень. Она двигалась не так, как должно. Повторяла жесты, но с задержкой. Улыбалась, когда Агата плакала.

– Кто ты? – спросила она.

Тень ответила голосом её матери:

– Я – та, кем ты должна быть. Спокойная. Послушная. Нормальная.

Кот зашипел:

– Это она пытается стереть твой мир.

Лева, заглянувший в палату, побледнел:

– Она и в моём мире. Копирует меня. Говорит, что я «слишком странный».

– Что делать? – спросила Агата.

– Выбрать, – ответил кот. – Остаться здесь или уйти туда. Или… создать новый мир.

Они решили действовать вместе.

Агата взяла пуговицу, Лева – камешек. Они соединили руки и произнесли:

– Мы не сумасшедшие. Мы – создатели.

В палате стало темно. Но не как при выключенном свете – а как в глубине леса. Воздух наполнился запахом хвои и дыма.

На стене проявилась дверь. Не больничная, а та самая – с резными узорами, с ручкой в виде птичьей лапы.

– Она реальна! – вскрикнула Агата.

– Для нас – да, – кивнул Лева.

Перед ними стоял выбор:

Остаться в больнице – принимать таблетки, слушать врачей, забыть лес.

Уйти в лес – оставить «реальность», жить в мире фантазий.

Объединить миры – рискнуть, чтобы другие тоже увидели магию.

– А если не получится? – дрогнула Агата.

– Тогда мы будем первыми, кто знал правду, – сказал Лева.

Кот добавил:

– И последними, кому это было важно.

Они шагнули в дверь.

Очнулись на опушке леса. За спиной – больница, но её окна теперь напоминали глаза избушки. Впереди – тропа, ведущая вглубь чащи.

Лева посмотрел на свой камешек. Тот светился ярче.

– Мы сделали это? – спросила Агата.

– Или только начали, – ответил он.

Кот, идущий рядом, вдруг заговорил человеческим голосом:

– Ну что, хозяйка, куда теперь?

Агата обернулась. В окне больницы стояла медсестра. Она смотрела на них – и в её глазах мелькнул огонь.

– Она видит, – прошептала Агата.

– Значит, видят и другие, – улыбнулся Лева.

Лес зашептал. Ветер поднял листья, сложив их в слова: «Мир – это то, во что ты веришь».

Они пошли вперёд. Куда? Теперь это зависело не только от них. Потому что огонь в глазах медсестры был лишь первым знаком: их мир уже начал прорастать в реальность других людей. Кто‑то уже слышал шелест листьев в писке приборов, кто‑то видел тени, движущиеся не по правилам. Магия больше не пряталась – она искала тех, кто готов её увидеть. И каждый новый взгляд, каждое пробудившееся сознание становились кирпичиками в здании нового мира – мира, где фантазия и реальность больше не враждовали, а сплетались в единую

Агата, или Как варить бульон воспоминаний

В избушке на курьих ножках пахло пыльцой бессмертника, сушёной жабьей кожей и… антисептиком. Баба-Яга, костяной ногой подпирая печь, пыталась сварить зелье забвения. Оно упорно получалось похожим на невкусный компот.

«Чёрт! Опять!» – рявкнула она, и её голос, привыкший скрипеть, как несмазанная дверь, на секунду сорвался на что-то тонкое, почти детское. Она поморщилась.

Поймала своё отражение в магическом кристалле-шарлатане (он обычно показывал погоду в Тмутаракани, но сейчас был потухшим). Лицо в морщинах, нос крючком, космы седых волос. Но глаза… глаза были большие, серые и очень испуганные. Не её глаза. Не глаза Яги.

Вспышка.

Белый потолок с трещиной в форме дракона. Гул голосов. Запах лекарств. И чей-то плач.

«Глючит что-то», – проворчала Яга, тряхнула головой. Из-за печи вылез кот. Не абы кто, а Котофей Игнатьич, существо упитанное, в шрамах и с философским взглядом. Он умел ходить сквозь стены обоих миров, потому что, как он сам говорил, «границы – для собак и тех, кто боится».

– Что, опять «компот»? – лениво спросил кот, облизывая лапу. – Может, хватит забывать? А то у нас тут уже леший от твоих амнезийных волн в берлоге на ушах стоит.

– Молчать, животина! – зашипела Яга, но без злобы. Кот был единственным, с кем она могла не скрипеть.

Она вышла «проветриться» – села в ступу и пролетела над лесом. А ниже… ниже вместо привычных болот и чащоб мелькали странные картинки. Прямая асфальтовая лента («Река из чёрного камня», – подумала Яга), яркие коробки домов («Избы-небоскрёбы»), люди в одинаковых синих одеждах.

Вспышка.

Девочка, Агата, лет одиннадцати. Она рисует в школьном учебнике по биологии. Рисует лес на полях, избушку на странице про анатомию. Учительница, миссис Док, кричит: «Агата! Ты снова в своих фантазиях! Мир – это правила, а не твои каракули!» Одноклассники смеются. Мир сжимается до размера спичечного коробка. Больно.

Яга так дёрнулась, что ступа едва не перевернулась. «Кто такая Агата?» – стучало в висках. А в ушах звенел смех, тот самый, школьный.

Вернувшись, она нашла у своей избушки гостя. Не витязя, а парня в потрёпанной больничной робе с номерком на запястье. Он спокойно разговаривал с забором из черепов, и те, вместо того чтобы пугать, вежливо кивали.

– Ты, – сказала Яга, опускаясь. – Пациент из палаты №7. Или… путник, заблудившийся в снах?

– Можно и так, и эдак, – улыбнулся парень. Его звали Лёва. – Я тут, потому что мой мир – серая палата, капельница и тишина. А твой – хоть и страшненький, но живой. Я сюда сбегаю. Как и ты когда-то сбежала.

– Я никуда не сбегала! Я здесь хозяйка!

Вспышка.

Подростковая комната. Агата, теперь уже лет пятнадцати, завела блог «Сказки для особого восприятия». Её читают единицы. Мама с папой говорят на кухне: «Надо быть реалистами. Психолог сказал, это уход от реальности. Надо лечить». Слово «лечить» звучало как «стереть». Страшно.

– Лечить… – прошептала Яга, глядя на свои руки-когти. – Они хотели стереть. А я… я создала ластик побольше. Создала целый мир, где странность – это сила. Где я – не Агата-тихоня, а Яга – костяная нога, всем назло!

Лёва кивнул. Он понял. Его мир тоже был побегом – от болезни, от одиночества. Они сидели на крыльце, Котофей мурлыкал на коленях у Яги, и она рассказывала. Вернее, вспоминала. Как «река из чёрного камня» была дорогой из больницы, «избы-небоскрёбы» – палатами, а Леший и Кикимора – олицетворением страхов и боли.

– Я не могу это всё просто взять и разрушить, – сказала уже почти Агата, глядя на свой лес. – Здесь мои страхи стали существами, моя боль – болотом, а моя злость – этой самой костяной ногой. Это же часть меня.

– А кто сказал, что нужно разрушать? – спросил Лёва. – Может, нужно просто… провести мосты? Показать этому миру, что там, за его границами, есть не только боль и страх.

А там – что здесь есть не только побег, но и дом.

И они начали «строить мосты». Это было эпично.

Яга-Агата, с постепенно выпрямляющейся спиной, повела свою нечисть на «великое соединение». Кикимора, оказалось, обожает раскладывать вещи по полочкам – её назначили главной по порядку в палате. Леший, с его знанием каждого кустика, идеально вписался в роль санитара, который всегда знает, где что лежит. А стук «костяной ноги» превратился в чёткий, уверенный шаг Агаты по больничному линолеуму.

Мир больницы наполнился лёгким безумием и теплом. В палатах зацвели папоротники (подарок от болотных духов), а в сказочном лесу появилась «комната спокойствия» – точная копия уютного больничного уголка с книгами и чаем, где любое сказочное существо могло просто посидеть в тишине.

Баба-Яга окончательно прозрела, глядя в больничное зеркало. Морщины разгладились, нос выпрямился, остались только эти большие, серые, но уже не испуганные, а мудрые глаза девочки Агаты, которая прошла сквозь два мира.

– Так кто же я? – спросила она у своего отражения.

Из-за её ноги протёрся Котофей, материализовавшись прямо из-под тумбочки.

– Вы, – сказал кот, запрыгивая ей на плечо, – та, кто варит не зелье забвения, а бульон из реальности. С двумя мира́ми, по вкусу. Немного горьковато, но наваристо. И теперь в нём есть место и для страха, и для храбрости, и для больницы, и для избушки. Главное – не пересоли.

Агата улыбнулась. Она больше не выбирала между мирами. Она была их хозяйкой. И мостом между ними. А где-то в палате №7 Лёва рисовал в своём блокноте избушку на курьих ножках, которая уверенно стояла на зелёной лужайке перед самым обыкновенным, но отчего-то ставшим чудесным, городским домом.

В поисках рая, которого не теряли

Жизнь на двух берегах реальности вошла в ритм, похожий на дыхание. Утром Агата в белом халате (с вышитой на кармане избушкой) обходила палаты, где Кикимора строго поправляла градусники, а Леший в образе усатого санитара рассказывал пациентам байки про болотных кикимор – те смеялись, и боль отступала. Вечером она возвращалась в избушку, где пахло уже не только зельями, но и больничной сгущёнкой, которую обожал Котофей.

Но что-то грызло её изнутри. Ощущение потери, которой нет имени. Однажды, глядя, как закат окрашивает больничный сад и сказочный лес в один цвет – цвет спелой морошки, – она сказала Лёве:

– Помнишь, ты говорил про побег? А кажется, мы отвоевали крепость, но забыли, куда хотели бежать изначально. Было же что-то… тёплое. До всего. До страхов, до правил, до боли. Как будто рай. Но не религиозный. Просто… место полной безопасности.

– Рай, – кивнул Лёва, скручивая из медицинского бинта фигурку голубя. – У меня он пахнет бабушкиными пирожками и пылью на солнечном полу в деревенском доме. А потом дом продали. Рай потерялся.

Вспышка у Агаты.

Небольшой сад. Не больничный, а частный. Яблоня, под ней песочница. Маленькая Агата, лет пяти, строит замок из песка. Рядом сидит кто-то… чьё лицо не разглядеть. Играет тихая музыка. Чувство абсолютной, как шар, защищённости. Потом резкий звук – хлопок? Крик? – и картинка рассыпается, как тот песочный замок под дождём.

– Он существует, – твёрдо сказала Агата. – Мой рай. Его можно найти. И твой тоже.

Котофей, дремавший на подоконнике между горшком с лекарственной ромашкой и вазой с волшебным папоротником, приоткрыл один глаз:

– Искать то, что потеряно во времени? Сомнительная авантюра. Рай – он обычно не в пространстве, а в состоянии. Как коробка с тёплыми носками – всегда на самой верхней полке, когда ты о ней забываешь.

– Значит, надо вспомнить полку, – парировала Агата.

Так началась охота не на зверя, а на ощущение. Они решили идти по «нитям воспоминаний». Лёва предположил, что если её сказочный мир – это кристаллизация страхов, то где-то в его глубинах должен храниться и слепок того самого рая, спрятанный, как драгоценность в груде тряпок.

Путешествие было странным. Они шли через Топи Тоски, где трясина пыталась засосать в грустные мысли, но Агата (уже не Яга) просто брала Лёву за руку, и они пели дурацкую песенку из его детства – топи отступали. Они прошли мимо Горы Обязанностей, где ворчали каменные великаны в образе её родителей-учителей, твердя: «Надо! Должна! Реалистка!». Агата остановилась и сказала им: «Спасибо за заботу. Но я уже выросла. И я выбираю сама». Великаны замерли, а потом медленно превратились в две обычные сосны.

Их проводником был, конечно, Котофей.

– Вы ищете Рай, – говорил он, переступая с кочки на кочку с грацией персидского князя. – Администрация внутренних миров обычно его маскирует под что-то невзрачное. Чтобы не расстраивались те, кто прошёл мимо, не узнав.

Наконец, они пришли на опушку, которой не было на карте мира Агаты. Там стояла… калитка. Самая обычная, деревянная, немного покосившаяся, с фрагментом зелёной сетки-рабицы. За ней виднелся не сказочный лес, а смутно знакомый Агате частный сектор: огороды, сарайчики, клумбы с мальвами.

– Это не моё, – растерялась Агата. – Это чужое.

– Присмотрись, – сказал Лёва.

И тогда она увидела детали. На калитке выцарапано сердцe с буквами «А» и «…». Вторая буква была смазана. А на ветке яблони за калиткой висел маленький, пыльный, пластиковый голубь – точно такой же, какой был на ёлке в её детской комнате.

Сердце её бешено заколотилось. Она толкнула калитку. Скрип был тем самым, из вспышки памяти. Запах – влажной земли после дождя, яблок и сирени.

Но рай был повреждён. Небо над садом было не цельным, а в трещинах, как разбитый экран. В углу сада стояла та самая песочница, но половина её была заполнена не песком, а чёрной, вязкой тишиной. А под яблоней сидела… девочка. Маленькая Агата. Она была прозрачной, как акварельный рисунок, и плакала беззвучно.

– Кто это? – прошептал Лёва.

– Это… та часть меня, которая осталась там. В момент потери.

Марина Баранцева Системный аналитик прогнозист, [15.01.2026 20:43]

Когда случился тот хлопок – ссора родителей, разрыв, – объяснила Агата, и её голос дрогнул. – Я убежала, выросла, стала Ягой, а она так и осталась здесь. Ждать, когда всё станет как прежде.

Оказалось, «потерянный рай» – это не место. Это замороженный в янтаре воспоминания момент, в котором застряла часть её души. Чтобы обрести целостность, надо было не найти, а освободить.

Подойти к себе-маленькой было страшнее, чем к любому Кощею. Агата опустилась на колени перед прозрачной девочкой.

– Привет, – сказала она. – Извини, что так надолго. Мне было очень страшно, и я построила целый мир, чтобы не чувствовать эту боль.

Девочка подняла на неё глаза, полные слёз.

– А теперь? – беззвучно спросили её губы.

– А теперь я достаточно сильная, чтобы взять эту боль с собой. И тебя тоже. Нам тут, – Агата обернулась к Лёве и подмигнувшему Котофею, – есть куда идти. И есть что строить. Не из песка.

Она обняла саму себя – маленькую, хрупкую, испуганную. И в тот момент трещины на небе стали сшиваться золотыми нитями. Чёрная тишина в песочнице стала превращаться в обычный влажный песок. А калитка заскрипела – теперь она вела не в прошлое, а стояла как арка между больничным садом и сказочным лесом, соединяя все три мира: реальность, сказку и исцелённое прошлое.

– И что, это и есть рай? – спросил Лёва, когда они шли обратно. Теперь Агата шла, крепко держа за руку свою маленькую версию, которая начала потихоньку обретать цвет.

– Нет, – улыбнулась Агата. – Это просто ключ. Рай – это не место, куда возвращаешься. Это состояние, которое ты носишь в себе. Когда все твои части – и испуганная девочка, и злая Яга, и взрослая Агата – наконец-то знакомы и не боятся друг друга.

Котофей прыгнул Агате на плечо, потершись мордой о щеку маленькой девочки.

– Идеализм, – проворчал он. – Но что поделать, если он работает. Теперь у нас в хозяйстве прибавление. Надеюсь, малёк любит тушёную рыбу с молоком?

Маленькая Агата наконец засмеялась. Звонко, как колокольчик.

А на следующий день в больничном саду появилась новая клумба, посаженная странной компанией: врач Агата, пациент Лёва, санитар-Леший и две маленькие девочки – одна реальная, дочка медсестры, а другая… чуть прозрачноватая, но невероятно живая. Они сажали яблоневый саженец. И все, кто проходил мимо, чувствовали странный, тёплый покой. Будто на мгновение прикоснулись к чему-то, что давно искали, но не теряли. Потому что это всегда было внутри. Просто нужно было собрать себя по частям, как пазл, в центре которого – не идеальная картинка, а уютное, цельное чувство дома.

Один за всех и …всё…

Когда переписка стала историей

…Дружба не умерла от ссоры. Она иссякла. По капле, по смс, по несостоявшейся встрече. Это случилось примерно пятнадцать лет назад. Не вдруг. Не из-за громкого скандала. Просто в какой-то момент общие темы кончились, как запас воды в колодце после долгого засушливого лета.

Новости стали сводиться к формальному «Как дела? – Нормально. А у тебя? – Тоже». Встречи, которые когда-то длились сутками, превратились в ежегодные двухчасовые посиделки в кафе. И даже там они ловили себя на мысли, что говорят не как четыре мушкетёра, связанные кровью и духом, а как четыре случайные знакомые на неловком свидании вслепую. Вместо смеха до слёз – вежливые улыбки. Вместо разговоров по душам – безопасный обмен фактами: дети, работа, ремонт, здоровье. Они прилежно жевали салаты и делали вид, что им интересно, но в воздухе висело одно общее, не озвученное признание: им уже нечего сказать.

Они разошлись не по враждующим лагерям, а по разным планетам. Общая орбита, на которой они вращались столько лет, распалась под тяжестью своих, взрослых гравитаций. Последний общий чат в соцсети тихо заснул, как зимний медведь. Поздравления с днём рождения превратились в смайлики, а потом и в пустоту уведомлений. Дороги разошлись. Без ярости, без слёз, почти беззвучно. Как будто их великий девиз «Один за всех» растворился в практичном, взрослом воздухе, где у каждого хватало своих битв, чтобы тратить силы на поддержание старого фронта.

Весть и похороны, на которых встретились чужие люди

Весть пришла, как удар под дых. Ольга. Атос. Генерал. Та, что была самой сильной, самой умной, самой несгибаемой. Не справилась. С чем-то внутри. С чёрной бездной, которая иногда приходит к самым ярким. Она ушла. Сама.

На похороны пришли все трое оставшихся. Стояли у гроба, не узнавая друг друга. Нет, черты лиц были теми же, но всё остальное – чужим. Наталья (Портос) – в строгом дорогом пальто, с холодноватым, профессионально-соболезнующим выражением лица, будто на деловой встрече. Ольга-фотограф (Арамис) – всё такая же хрупкая, но с пустым, отстранённым взглядом, будто наблюдала за происходящим через толстое стекло объектива. Агата ловила себя на том, что разглядывает их как экспонаты в музее собственной прошлой жизни. «У Натальи появилась родинка на шее. Интересно, когда? Ольга… кажется, она пьёт что-то серьёзное от тревоги. По глазам видно. А они смотрят на меня и видят что? Полную женщину в немодном плаще. Бабку. Бывшую подругу, которая теперь чужая».

На поминках царила жуткая, густая неловкость. Они сидели за одним столом, но между ними лежала не просто пропасть – целая геологическая эра молчания и разных жизней.

– Как дети? – спросила Наталья, отодвигая тарелку с холодным холодецом.

– Нормально. Учатся. А у тебя? – ответила Агата, чувствуя фальшь в собственном голосе.

– Дочь в Москву уехала. Муж… ну, ты знаешь, свои дела.

Ольга-фотограф молча курила у окна, даже не пытаясь встроиться в этот жалкий диалог.

И тут Наталья вдруг сказала, с горькой, кривой усмешкой:

– Помнишь, Агатка, как ты на спор с крыши гаража прыгнула? Мы думали, ты ноги сломаешь. А ты отряхнулась и пошла за сигаретами. Безумная была.

Все слабо улыбнулись. Но в этой улыбке не было тепла. Было лишь растерянное недоумение. «Кто эта дура, прыгавшая с гаража? Неужели я?» Они вспоминали не друг друга, а призраков. Весёлую, бесшабашную, глупую девочку, которую когда-то знали. Эту девочку в Агате они ещё как-то смутно узнавали. А вот женщину средних лет с усталыми глазами, прошедшую через свои частые ады и тихие подвиги – эту женщину они не знали. И она не знала их. Их разводы, их взлёты и падения, их внутренние катастрофы, о которых никто уже не кричал в общий чат, – всё это прошло стороной, оставив лишь лёгкий, чуждый шум за толстой стеной.

Агата поняла самое страшное и самое честное: смерть Ольги не воссоединила их. Она лишь жирной, чёрной линией подчеркнула окончательность распада. Они пришли не как три мушкетёра, потерявшие четвёртого.

Они пришли как три одинокие женщины, каждая – на свою отдельную, частную панихиду по прошлому. Общего, объединяющего горя не получилось. Получилось три отдельных, несовместимых горя, которые даже не попытались слиться в одно.

Они разъехались, даже не договорившись «обязательно связаться». Зачем? Чтобы продолжать этот неловкий, иссякший ритуал – раз в год спрашивать про детей и делать вид, что тебе интересен ответ?