Москвички

ЮЛЯ. Совсем уже в грош никого не ставишь. Что хочешь, то и воротишь.

МАША. Ма, я это не специально. Правда.

В этот момент звонит телефон Юли.

ЮЛЯ. Блин.

(Достает телефон.) Ну чего еще?

(После краткой паузы.) Это срочно? Мне планшет включать придется.

(После краткой паузы.) Щас, повиси пока.

(Маше.) Значит, так. Это твой праздник. Хочешь проводить его не с нами – вперёд! В конце концов, тебе уже двадцать, ты взрослый человек.

МАША. Ма, я приду через два часа.

Юля, отмахнувшись, уходит в свою комнату.

Мария Кирилловна несколько мгновений смотрит на Машу.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Это действительно так важно?

Сникшая Маша кивает.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Хорошо, можешь идти.

(Указывает на пакет с пирожными.) И вот - возьми еще миндальных пирожных.

МАША. Не, ба, они сейчас все из арахиса, а у Лёньки на него аллергия.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Ну, надеюсь, пирог твоему Лёньке понравится.

МАША. Спасибо за подгон, ба!

Забирает пирог и бутерброды и быстро уходит.

Мария Кирилловна садится за стол.

Наконец, возвращается Юля.

ЮЛЯ. (Оглядываясь.) Ушла?

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Похоже, там что-то важное.

ЮЛЯ. Кто бы сомневался! Уж всяко поважнее нас!

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Погоди, не кипятись. Может, и правда что-то из ряда вон.

Юля скептически хмыкает.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. В любом случае, она скоро вернется и все нам объяснит.

(Присматривается к Юле.) У тебя-то все в порядке?

ЮЛЯ. Четыре УАЗика берем для ребят. Почти новые. Мне цену удалось сбить, так что денег еще на броники хватит.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Ты молодец.

ЮЛЯ. Твоя внучка – профессиональная барыга, забыла? Уж чего-чего, а торговаться я научилась.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Не говори так о себе, ты не барыга. Я уверена, что после нашей победы всё изменится в лучшую сторону. В том числе, кино. И ты еще сможешь вернуться к своему ремеслу кинодраматурга.

ЮЛЯ. Да на хрен! Уже не хочу. Ты правильно сказала – ремесло. Нынешние сценаристы – ремесленники. Говорящие печатные машинки при продюсерах.

(После краткой паузы.) Мне раньше казалось, что я буду заниматься искусством. Но быть ремесленником – так себе удовольствие. В этом смысле барыжить подшаманенными тачками даже честнее.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Я понимаю, почему ты это говоришь. Поверь, мне тоже очень больно – больно за тебя. У меня за всех за вас болит душа. Но мы должны быть сильными. Мы же Степановы!

ЮЛЯ. Да я и писать-то уже разучилась. Ни одной мысли.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Неправда. Я знаю, что ты потихоньку продолжаешь работать над своим сценарием.

ЮЛЯ. Ага. Постоянно пишу уже пятый год.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Это не страшно. Писательский дар с годами только крепнет – как хороший армянский коньяк.

ЮЛЯ. Нет у меня никакого дара.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. А я думаю, есть. Ты всегда была талантливой девочкой. Помнишь, как в четыре года ты написала свою первую повесть?

ЮЛЯ. «Дни и годы Алексея».

(Смущенно.) Про мужика, который с фронта пришел и не может встроиться в мирную жизнь. Я тогда не знала, что это называется «пост-травматическое стрессовое расстройство». А сюжет в голове уже родился. Я и писать еще толком не умела, писала снизу вверх.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Красными чернилами.

ЮЛЯ. (Удивленно.) Ты помнишь?

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Я же ее сохранила, твою повесть. Она у меня в нижнем ящике комода лежит.

ЮЛЯ. К чему? Глупые каракули глупого ребенка.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Наоборот, я тогда сразу поняла, что моя внучка станет писателем.

Юля лишь горько усмехается в ответ.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Тебе всего сорок пять, с моей колокольни – это юность. Ты обязательно напишешь хороший сценарий, а может быть, книгу. Тебе еще предстоит воспеть славу наших сегодняшних героев. И нашу обновленную страну – сильную и великую.

Юля утыкается носом в плечо Марии Кирилловне. Мария Кирилловна гладит ее по голове – как, должно быть, делала это, когда Юля была еще маленькой.

ЮЛЯ. Бабушка, все большие писатели были гуманистами и любили людей. А я их ненавижу. И не верю в человечество.

Отстраняется от Марии Кирилловны. Угрюмо смотрит в сторону.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Кто тебя обидел? Дима?

ЮЛЯ. Дима – козёл. Я его послала.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Может, стоило дать второй шанс?

ЮЛЯ. Я давала ему шансов больше, чем Бог – человечеству. Но он правда козёл.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Он сделал что-то плохое?

ЮЛЯ. (После краткой паузы.) Сказал, что ему часики Эппл Пэй в сто раз дороже, чем все придурки, которых якобы убили на Донбассе.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. (После краткой паузы.) Не знаю, что это за часики такие, но ты правильно поступила, что рассталась с таким человеком.

ЮЛЯ. Он меня напоследок эрэспэхой обозвал.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Кем?

ЮЛЯ. Разведенкой с прицепом.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Еще и дурак, кроме того, что подонок и трус.

(После краткой паузы.) Ничего, не переживай. Достойных мужчин мало, но это не значит, что надо цепляться за идиотов.

ЮЛЯ. Достойные мужчины закончились, бабуль. Кто – в девяносто третьем, кто в – девяносто девятом. Ты же сама говоришь – лучшие не вернулись. Отрицательный отбор.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Невозможно уничтожить весь генофонд, что-то обязательно прорастет.

ЮЛЯ. Видимо, проросло не там, где я обычно хожу.

В прихожей открывается дверь. Затем слышится шуршание.

Наконец, входит Лена. Она немного взбудоражена.

ЛЕНА. Маша до сих пор не явилась? Я начинаю волноваться.

ЮЛЯ. Была – и опять куда-то усвистала. Сказала, вернется через два часа.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Дело у нее там какое-то.

Лена внимательно смотрит на Юлю и Марию Кирилловну.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Что ты так смотришь?

ЛЕНА. У вас двоих такой вид, как будто вы тут обсуждали что-то не очень приличное.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Да как сказать...

(После краткой паузы.) Юля считает, что Ида Шустерман – сволочь, потому что голосовала за Ельцина. А я говорю: Юля, ну, твоя мама ведь тоже голосовала за Ельцина, но это еще не значит, что она сволочь.

ЛЕНА. Всё с вами понятно.

(Юле.) У тебя опять конфликт с Идой?

ЮЛЯ. Она мне не нравится – и это константа. Не бывает хороших людей по фамилии Шустерман.

ЛЕНА. Тебе напомнить, как тебя обманула твоя лучшая подруга по фамилии Шкляева?

ЮЛЯ. Шкляева – обычная тварь. А Шустерман – тварь идейная! Сечешь разницу?

ЛЕНА. Похоже, я не просекла тот момент, когда моя дочь превратилась в антисемитку.

ЮЛЯ. А ты бы ее не защищала. Она, между прочим, всем говорит, что ты – скрытая лесбиянка.

ЛЕНА. (Вспыхивает.) Что??

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Ей-то откуда знать?

ЮЛЯ. Да, расслабься, мам. Всем давно уже плевать – кто, с кем, когда и сколько. Почти как при Ленине было.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Ленина всуе не поминай.

(После краткой паузы.) А про лесбиянство — всё это глупости, конечно. Мы и слов-то таких тогда не знали!

ЮЛЯ. Ну да, как в том анекдоте – дерьмо есть, а слова нет.

ЛЕНА. То есть, моя дочь – не только антисемитка, но и гомофобка.

ЮЛЯ. Я не гомофоб.

ЛЕНА. Конечно, ты просто не любишь евреев и геев.

ЮЛЯ. Если бы я их не любила, живя в Москве и отучившись во ВГИКе, то давно бы повесилась.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. Так, стоп! Что за привычка ругаться из-за всего на свете? Ни те, ни другие не имеют к нам никакого отношения – и хватит об этом.

В этот момент в прихожей слышится какая-то возня.

МАРИЯ КИРИЛЛОВНА. (Строго смотрит на Лену.) Только, пожалуйста, не говори мне, что там опять котята.

ЛЕНА. Нет, мама, не котята и не щенята.

И Мария Кирилловна, и Юля выжидающе, с тревогой смотрят на Лену.

ЛЕНА. Поймите, у меня не было выбора.

Уходит в прихожую.