Её песня. Главы из романа о Каффе

— Как ты, Флоре? Воспоро понравился?

— Маленький и тесный. И какой-то дурак назвал меня сеньоритой.

Антонио посмотрел на сафьяновые башмачки, хмыкнул, но ничего не сказал. Летиция побежала к Макрино. Я побрела на корму.

— Как, и эта драная кошка с нами? — донеслось на лигурском с бака.

О дзуары. Вот кто эти люди до Генуи: пятеро кондотьеров с арбалетами, и среди них этот долговязый.

Я вломилась к себе в каморку и хлопнула дверью. Кипящая кровь стучала в висках. В лицо, значит, синьорита. А за спиной, значит, драная кошка. Ну получишь ты ещё у меня.

Глава 5. Генуя (фрагмент)

Я открыла дверь. На пороге стоял Паоло.

От неожиданности я выронила ключи. С громким стуком они упали на ступеньки. Поднимать их мы кинулись вдвоём и стукнулись головами. Из рук Паоло выпала небольшая корзинка.

Я покраснела и не знала, куда девать глаза. Как же неловко получилось!

— Здравствуй, Флоре.

— Здравствуй, Паоло. — Я смущённо теребила в руках ключи.

— Может, пригласишь войти?

— Ой. — Я ещё больше покраснела. — Входи, конечно, входи. Макрино, Летиция, смотрите кто к нам пришёл!

Дети с грохотом скатились по лестнице.

— Синьор Паоло! — Макрино повис на локте у гостя. — Летика, помнишь, как этого дядю в рыцаря наряжали?

Паоло смущённо пригладил взлохмаченные вихры и улыбнулся.

— Ну да. Всем тогда понравилось, кроме меня.

От улыбки на щеках появились знакомые ямочки. Какие же они милые...

— Смотрите, что я привёз! — Паоло торжественно приподнял корзинку. Дети притихли, округлив глаза и ротики в ожидании чуда.

Паоло осторожно развязал узелок и медленно приоткрыл крышку. Под слоем тонкой соломки лежал ряд огромных абрикосов, плотно завёрнутых в виноградные листья. По гостиной поплыл тонкий сладкий аромат. Вкусный, нежный, знакомый...

Внутри у меня всё сжалось.

Точно так же пахли плоды с дерева, что росло возле нашего дома. Когда абрикосы созревали, к нам сбегались все дети аула. Мы с братом сами срывали с веток сияющие солнцем плоды и следили, чтобы всем досталось. Мама никогда не сердилась за то, что ни один абрикос не попадал в кладовку. Наоборот, она радовалась, что дети счастливы: и свои, и чужие. Да и не было среди нас чужих. Все друг другу были как родные...

— Флоре, о чём ты задумалась? — Голос Паоло вернул меня в сегодня. — Бери абрикос, а то не достанется. Макрино уже второй ест.

— Благодарю. — Я взяла солнечно-жёлтый плод и разломила надвое. Хотелось, чтобы так было всегда: аромат абрикосов, счастливые дети...

— У нас рядом с Пьяченцей долинка есть, закрытая от северного ветра. В ней абрикосовый сад ещё со времён императора Августа. Едва ли не лучшие абрикосы во всей Эмилии. Или единственные. — Паоло лукаво улыбнулся. — Холодно им здесь.

— У нас в Черкесии тоже абрикосов немного. В нашем ауле всего одно дерево было, возле родительского дома. Мы весь урожай прямо с веток съедали, на мэрэзэй никогда не оставалось...

— Мэрэзэй — это что?

— Это тонкая фруктовая лепёшка. Сливы или яблоки немножко варят, потом протирают через сито, смешивают с мёдом, размазывают тонким слоем и оставляют сохнуть на солнце. Потом скручивают, как свиток пергамента.

— Вкусно, наверно.

— Ещё как. Но здесь такое не делают.

— Я бы хотел попробовать.

— Да, надо бы сделать.

Паоло смущённо теребил край плаща.

— Флоре, может быть ты...

— Макрино, Летиция, остановитесь! — Я возмущённо показала на почти пустую корзинку. — А оставить папе?

Летиция что-то виновато пробубнила с полным ртом.

— Флоре, а можно мы на площади возле колодца погуляем? Уже не жарко. — Макрино, мелкий плут, сообразил, что сейчас я точно не буду возражать.

— Идите.

Дети исчезли быстрее, чем я успела сгрести со стола виноградные листья.

— Прости, Паоло, ты наверное к синьору Джакомо пришёл? Он будет только поздно вечером.

— Ну... Я... — Паоло опять пригладил волосы, хотя это уже не нужно было.

— Как ты поживаешь сейчас?

— Во фруктовой лавке работаю. Она уже почти моя. У старика Луиджи не осталось наследников, и я выкупил у него половину стоимости лавки, а вторую половину обязался выплатить из жалованья в течение двух лет. Теперь я гоняю на лошади по всей Эмилии, договариваюсь с владельцами садов о поставках, а Луиджи сидит за прилавком.

— Получается?

— Получается. Прибыли у Луиджи выросли. Только стар он уже, тяжело ему одному. Каждый день спрашивает, когда я женюсь. Уже про всех девушек Пьяченцы мне понарассказывал...

— А ты?

— А я пошёл к Пьетро, и он объяснил мне, где тебя искать.

Догадка, о которой я даже не смела мечтать, прорвалась в моё сердце и заставила его биться быстрее.

— Так ты разве не к синьору Джакомо пришёл?

— Я к тебе пришёл. — Паоло опустил глаза и густо покраснел.

В тишине было слышно возгласы детей на площади у колодца.

Паоло повёл плечом и чуть наклонился вперёд. Выдохнул. Вдохнул.

— Флоре, я не видел девушек умнее и красивее тебя. Ты разбираешься в фруктах, умеешь писать и считать и знаешь, как разговаривать с людьми. С тобой моя лавка будет самой популярной в городе. Выходи за меня, и твоя жизнь каждый день будет наполнена ароматами яблок и абрикосов...

У меня остановилось дыхание. Ключи со звоном упали на пол. Оказывается, всё это время они были у меня в руках.

— Паоло... — Я облизнула пересохшие губы.

Он, кажется, вообще не дышал.

— Паоло... Ты предлагаешь мне жизнь, про которую я не могла даже мечтать. Но я... Я не могу. Я не могу выйти за тебя замуж...

— Флоре, я всё устрою. Я куплю тебе свободу. Уговорю капитана Джакомо, возьму займ в банке. Я не спрашиваю про приданое, мне нужна только ты...

— Паоло, дело не в деньгах.

— Я тебе не нравлюсь?

— Нравишься. Очень.

— Тогда почему?

— Летиция ещё слишком мала. Я не могу оставить её одну.

— Но она же не твоя дочь.

— У нас в Черкесии говорят: мать не та, что родила, а та, что кормит. Поэтому сейчас она моя дочь. Я пообещала Анаит, что буду любить и защищать её детей. Ради светлой памяти их матери... Нет, я не могу. Они останутся совсем одни. Их отец постоянно в море...

Паоло сидел чуть боком, глядя в пол. Я его почти не видела. Слёзы пеленой закрыли глаза.

Вспомнилась мама. Она была такой счастливой, когда мы смеялись. Никогда не пропускала возможности обнять нас, поцеловать украдкой. А суровый на вид отец постоянно твердил мне и брату: всегда помни о тех, кто слабее тебя.

— Флоре...

— Да?

— Я, пожалуй, пойду.

— Да.

Он тяжело поднялся, сделал несколько шагов к дверям.

— Паоло, прости меня. Я сидела бы в твоей лавке, я родила бы тебе детей, но...

— Но они у тебя уже есть.

— Паоло!

Хлопнула дверь. Я рухнула на каменный пол и разрыдалась.

Эпилог

Каффа, 1390 г.

— Эй, Григорий, доброго здравия, как твои дела?

— Слава Богу, Андреа, потихоньку!

Спешить мне некуда. Я уже развёз дрова по Монтанелле. Колокол часов пробил шесть. Моя повозка медленно ползёт в сторону ворот Двенадцати апостолов. Андреа бежит домой из католической школы. Славный мальчишка, шустрый и смышлёный, точно своего отца превзойдёт. Синьор Микеле начинал простым учётчиком на площади весов, а сейчас агент нескольких богатых купцов. Отправляет целые караваны кораблей с товарами. Жена его, донна Лючия, на всю Каффу славится красотой и добротой. Кой-чего мне подсказывает, что её муж к созданию этой славы сильно руку приложил, хех.

— Что кряхтишь, Григорий? Годы свои пересчитываешь? — Стражники ворот башни Христа смеются. Пока есть немного времени, вышли потоптаться у входа в каструм, перекинуться словечком с прохожими. Скоро опять поднимутся к колоколу, отбивать следующий час.

Годы мои и вправду долгие. Помню ещё те времена, когда эти ворота были входом в город. Подошли к ним татары, встали лагерем, взяли Каффу в осаду. Я пришёл тогда к капитану оргузиев и сказал: я знаю, как по соседней ложбинке подобраться к лагерю незаметно. Надо только дождаться тумана. Вызвались со мной пойти дюжина смельчаков. Мы подождали, когда накроет гору белая пелена, обошли соседний холм и спустились сверху к тому краю лагеря, где хранились запасы сена. План был такой: поджечь сено, отвязать лошадей, и в переполохе подобраться к осадным машинам. Так оно и получилось. Напуганные лошади носились по лагерю, сбивая палатки и людей, татары не знали куда бежать и от кого обороняться. Мы с факелами устремились к адским деревянным башням, с помощью которых летели камни на город. Всё сожгли, ещё и добычи успели себе набрать. Мне достался отличный топор, которым я потом рубил дрова много лет.

Живу я на краю леса на горе, где расходятся две дороги: одна на Солхат, другая в Провато. Люблю я вечером на порог выходить, смотреть на город. Вьётся дымок от вечерних очагов (кто ж им дрова-то привёз, хех!), серебрится вода залива с пятнышками парусов. Плотно прижались друг к другу черепичные крыши бургов, обрамляет их длинная каменная стена, будто обнимает. Видел я, как вырастала эта стена, врезались в небо зубцы башен, укреплялись края глубокого рва. Знакомы мне в стене все ходы и выходы, известно и тайное место, где подземным тоннелем протекает в город река. Нельзя меня в плен брать, я слишком много знаю, хех.

Я всю жизнь с деревом вожусь, а сын мой старший в кузнецы пошёл. Лучшие в Каффе бармицы собирает, тонкие, гибкие, прочные. А самую первую бармицу и шлем-бацинет он брату подарил. Младший мой с малых лет к арбалету тянулся, и стрелять начал учиться, едва только смог его поднять. Потом за городской стражей бегал, а сейчас нанялся в солдаты. Буду, говорит, свой город охранять. Дело хорошее, пускай служит. Вот и сейчас, когда ползёт повозка моя домой, он где-то на стене стоит, смотрит на меня.