Silence of the Arcanium. Том 1

«Солнышко» … После вчерашнего – это прозвучало как плевок в душу. Она сделала ещё одну попытку, вложив в голос всю свою натренированную чувственность.

– Нет, нет, нет, – простонал Эндрю, драматично проводя рукой по лицу. – Это уже не снисхождение, это крик на базаре. Ты что, селёдку продаешь? Эй, Лилс, – он обернулся к Лилит, – прочти-ка вот этот шедевр. Подай как есть.

Лилит медленно подняла на него свой крестообразный взгляд. После чего просто кивнула, взяла со стола листок с текстом и прочла его ровным, спокойным голосом: «… аромат, который говорит, когда слова бессильны. Для тех, кто не просит, а берёт…»

В её исполнении пафосная ахинея внезапно зазвучала… стильно. Смертельно серьёзно.

В нём не было надрыва Сьюзи, была только гипнотическая, неоспоримая уверенность. По одному лишь звучанию можно было понять смысл: «Я знаю, что ты это купишь, и даже спасибо не скажешь».

В офисе повисла тишина. Даже Молли, вечно шепчущаяся с Эрикой, замерла с открытым ртом.

– ВОТ! – воскликнул Эндрю, хлопнув себя по коленке. – Идеально! Высокомерная поебень! Это же гениально! Сью, поняла, да? Никаких эмоций. Только факт. Ты – богиня, они – плебеи. Ты не уговариваешь, ты констатируешь.

Гордость Сьюзи была не просто растоптана – её размазали по полу вместе с дорогой пудрой. Щёки пылали. Он посмел заставить её, звезду, учиться у этой… этой софт-игрушки с поломанным голосовым модулем! Она краем глаза видела, как уголок рта Молли задрожал от сдерживаемого смеха.

В тот момент что-то в Сьюзи надломилось. Она резко повернулась к Лилит, отбросив всё притворство.

– И как долго ты собираешься этим заниматься?

– Чем именно?

– Эта… твоя игра в загадочность. Сидеть с каменным лицом, делать вид, что ты выше всех этих «вульгарных» эмоций. – Сьюзи сделала презрительную гримасу. – Это ведь игра, да? Или ты и правда настолько… пустая внутри?

Эндрю замер, поджав губу, чтобы не рассмеяться, он знал, что что-то будет.

Лилит не моргнула.

– Эффективность не требует эмоциональных затрат. То, что ты называешь игрой, я называю целесообразностью. Тратить силы на сиюминутные всплески – нерационально.

– Целесообразность? – фыркнула Сьюзи. – Или просто неспособность их испытывать? Может, тебе просто нечего показывать, кроме этой ледяной маски?

– Маска, – парировала Лилит своим ровным, почти безжизненным голосом, – это то, что ты носишь постоянно. Я же просто… экономлю силы. В отличие от тебя, мне не нужно каждые пять минут доказывать всему миру, что я что-то чувствую.

Сьюзи покраснела от возмущения.

– А тебе не кажется, что твоя «экономия» выглядит как профессиональная ограниченность? Актерская игра – это не только про холодный расчёт.

– И, тем не менее, – Лилит едва заметно склонила голову в сторону монитора Эндрю, – именно мой «холодный расчет» только что получил одобрение. А твоя «игра» … вызвала лишь недоумение.

В тот день Сьюзи сбежала раньше, сославшись на жуткую мигрень.

Утро съёмок первой сцены для «Тихого резонанса» встретило её напряженной тишиной на площадке. Ни рекламы, ни гламурного, а серьёзного кино. Сцена была адской: её героиня, светская львица, должна узнать об измене мужа. Но без истерик, без слёз. Эндрю хотел всю гамму – шок, боль, ярость, ледяное презрение – показать лишь глазами и микроскопическими изменениями в лице. Крупный план. Пытка.

Сьюзи сидела перед зеркалом в гримерке в умопомрачительно дорогом платье. Она была готова. Должна была быть готова. Она продумала каждую эмоцию, каждую мышцу на лице.

Эндрю занял место у монитора. Рядом, в тени, как её личный надзиратель, стояла Лилит, и ее молчаливое присутствие веьсма било по нервам.

– Камера! Мотор! Начали!

Сьюзи взглянула в воображаемое зеркало. В её глазах вспыхнула боль. Потом дрожь губ. Идеально. Тихие всхлипы вырвались из её горла, она утерла слезу рукой с безупречным маникюром. Она вела внутренний счет, переключая эмоции, как слайды.

– Стоп! – прозвучал голос Эндрю. Он подошёл к ней, нахмурившись. – Сью, что это?

– Что? – искренне вырвалось у неё.

– Ты не переживаешь. Ты… показываешь, что переживаешь. А эти слёзы… вообще не к месту. – Он потёр переносицу. – Я не верю тебе. Это фальшь. Полная.

Она попыталась возразить, но он уже махнул рукой.

– Пять минут. Отдышись. Включи голову. Представь, что ты не актриса на площадке. Ты женщина, у которой только что перевернулся мир. И всё это – тихо. Вся боль – только внутри. Никакого шоу, никаких слёз.

Второй дубль. Третий. Пятый. С каждым разом Эндрю становился всё более едким и холодным. Сьюзи чувствовала, как паника подбирается к горлу. Она видела, как оператор потирает затекшую шею. Видела, как ассистентка зевает. И видела неподвижную, как статуя, фигуру Лилит. Та не улыбалась, не злорадствовала. Её простое присутствие было молчаливым приговором.

– Сью, боже, да соберись ты! – уже на пределе крикнул Эндрю после десятого дубля. – Ты же профессионал! Выкинь из головы всю эту мыльную оперу!

Она пыталась. Она взывала к своим чувствам, к своим страхам. Но чем больше она старалась, тем фальшивее выходило. Её главный инструмент, идеальный контроль над сильными эмоциями – предал её. Губы дрожали не от горя, а от нервного тика. В глазах стоял не туман боли, а отчаиния.

– Всё, хватит! – окончательно выдохнул Эндрю. Его голос сорвался на фальцет от бешенства. – Мы горим! Иди, отойди. Выпей воды. Приди в себя.

Сьюзи медленно сползла со стула и, не глядя ни на кого, униженная, побрела прочь с площадки, к своей гримерке. Спину жгли десятки глаз – сочувствующих, любопытствующих, злорадствующих.

И тут её взгляд упал на Эндрю, который повернулся к Лилит, все ещё стоявшей в тени.

– Лилс, иди сюда, – сказал он, и в его голосе вдруг появилось странное оживление. – Примерь этот свет. Просто посиди. Ничего не делай.

Лилит молча вышла из тени и заняла место Сьюзи, перед камерой. Свет прожектора выхватил её бледное, абсолютно бесстрастное лицо. Она просто сидела, смотря в пустоту.

И это было… идеально. Вся трагедия читалась в этой бездонной пустоте, в этой ледяной неподвижности. Она была похожа на прекрасную, разбитую вазу, осколки которой больно ранят любого, кто посмеет приблизиться.

Эндрю замер, уставившись на монитор. На его лице расцвела медленная, восхищенная улыбка.

– Да… – прошептал он. – Вот оно. Совершенство!

Сьюзи, стоя у входа в свою гримерку, слышала это. Она видела этот взгляд. Тот самый взгляд обожания и открытия, который всего неделю назад принадлежал только ей.

Глава 3: Тихие игры и громкие истины.

Прошло несколько недель после унизительного провала Сьюзи. Триумф Лилит в «Тихом резонансе» стал притчей во языцех во всей VESTA. Эндрю теперь смотрел на неё не как на эксперимент, а как на главное открытие сезона. Сьюзи же – отчаянно пыталась вернуть утраченные позиции, заваливая себя съёмками в рекламе и соглашаясь на любые, даже самые пустые, проекты. Её улыбка стала ещё ярче, ещё натянутее, а розовые глаза, порой, выдавали усталость, которую не мог скрыть даже самый искусный грим.

В этот час большинство сотрудников уже разошлись. В студии Эдди, заставленной прожекторами и зелёными экранами, царил уютный полумрак. В центре, под одинокой лампой, освещавшей клубящуюся в луче света пыль, стоял небольшой столик. На нём – шахматная доска из тёмного дерева с резными фигурами из обсидиана и мрамора. Эдди, по-домашнему уютный в своем зелёном, в розовую полоску свитере, склонился над доской, сосредоточенно подпирая щёку рукой. Напротив, в своей неизменной черной одежде, сидела Лилит. Её поза была прямой, лицо – невозмутимым полотном. Только глаза, серые и нечитаемые, жили своей собственной жизнью, стремительно сканируя поле боя.

– Эх, Лилочка, – вздохнул Эдди, передвигая слона. – Я же знал, что тебя заберут. Ты слишком яркая звёздочка, чтобы сидеть в моём скромном IT-царстве. Но скучаю я по тебе, чертовски. Здесь, без тебя, как-то пусто.

Тонкие пальцы Лилит потянулись к ладье, замерли на секунду в воздухе и совершили точный, молниеносный ход.

– Шах, – произнесла она тихо. Эдди ахнул, откинулся на спинку стула и рассмеялся.

– Вот же ж! Совсем от рук отбилась без моего присмотра! Ладно, ладно… заслужила. – Он обнял себя за плечи, словно ему было холодно. – Ну, как ты там? В логове нашего тигра? Молли и Эрика кости уже грызут?

– Они фон, который не влияет на работоспособность.

– А Сью? – осторожно спросил Эдди, наливая ей чай из термоса в маленькую фарфоровую чашку. – Она же, наверное, когти точит?

На сей раз – пауза затянулась. Лилит взяла чашку, не поблагодарив, и сделала маленький глоток.

– Сьюзи Вэйл – эффективный механизм, – наконец, произнесла она, глядя на пар фигур. – Отлаженный и… предсказуемый. Она всегда работает по шаблону. Улыбка на 5.3 секунды, наклон головы на 17 градусов, дрожь в голосе с частотой 4 герца. Она репетирует каждую эмоцию. И выдаёт ожидаемый результат.

Эдди присвистнул.

– Вау, Лила, ты ее прям сканируешь. Жутковато, знаешь ли. Но, в чём-то ты права. Она – великая актриса. Просто… другого плана.

– Великая – в своём амплуа, – уточнила Лилит, и в её голосе прозвучала ледяная прожилка. – Она продаёт мечту: глянцевую, розовую, душистую. Как те духи, что она рекламирует. Красивая упаковка – пустая внутри.

– Ой. Да у тебя, оказывается, зубки-то острые. Я и не знал, что ты её так… не перевариваешь.

Лилит отпила ещё чаю. Казалось, она взвешивает каждое слово.

– Все шаблонные куклы – одинаковые. Прекрасные и идеальные. Я не ненавижу её. Я скорее… недоумеваю. Её успех построен на притворстве. Она носит маски даже тогда, когда в этом нет необходимости. Её настоящего лица, я уверена, не существует вовсе. – она снова сделала паузу. – Это… неэффективно.

Эдди внимательно смотрел на неё, и его взгляд стал вдруг серьёзными.

– А может, она просто боится его показать? Не у всех есть твоя… железная уверенность, звёздочка.

Лилит замолчала. Её взгляд снова утонул в шахматной доске, но было ясно, что она видит не её.

– Есть сцены, – начала она неожиданно тихо, почти невнятно, – которые она отыгрывает безупречно. Те, где нужны слёзы, радость, ярость. Чистые, сильные эмоции. Она проживает их… технически безупречно. – пауза. – Иногда, я ловлю себя на том, что наблюдаю за ней. За этими моментами. За этой… лёгкостью, с которой она изображает то, что другие пытаются скрыть.

Эдди замер. Он уловил то, что было спрятано за металлом и льдом. Не ненависть. Не презрение.

Зависть.

Лилит Блэквуд, холодная и самодостаточная – завидовала Сьюзи Вэйл. Не её славе или красоте, а её способности так легко, так виртуозно играть с эмоциями, которые сама Лилит, казалось, навсегда похоронила где-то глубоко внутри.

– Она – как открытая книга, которую все читают, но никто не понимает, – продолжила она, всё так же глядя в доску. – А её отношения с Эндрю…

– О! – оживился Эдди, почуяв смену темы. – Вот это я ждал, моя любимая тема! Ну, что там у них? Весь офис судачит. Он же с ней как с королевой, но вроде и… не совсем.

Лилит пожала плечами.

– Эндрю ценит её как инструмент. Идеально отлаженный механизм для создания нужного ему продукта. Он лепит из неё образ, который продаётся. Она, в свою очередь, пользуется его связями, его репутацией, его способностью делать её звездой. «Романтика?» – она произнесла это слово с почти что презрением. – Её нет. Есть взаимовыгода. Он её контролирует, она позволяет себя контролировать в обмен на статус. Он не воспринимает её всерьез. А она… она верит в ту сказку, которую они вместе продают.

Эдди тихо вздохнул.

– Грустная какая-то история получается…

– Это не история, – поправила его Лилит, – это контракт. Без эмоциональных рисков. Для них обоих – это самый безопасный вариант.

Она сделала ещё один ход.

– Мат.

Эдди аж подпрыгнул, уставившись на доску.

– Да как так-то! Лила! Ну нельзя же так! – Он засмеялся, сдаваясь, и потянулся через стол, чтобы потрепать её по плечу. Она не отстранилась, лишь слегка напряглась, терпя его тактильность. – Ладно, признаю поражение. Ты беспощадна.

Лилит медленно встала и поправила платье. Её рука неуклюже зацепила край шахматной доски, и одна из тяжелых мраморных фигур, король – с глухим стуком упала на пол, покатившись под стол.

– Не надо, – хлёстко отрезала она, увидев, как Эдди тут же наклонился, чтобы поднять её. Её голос был резким, почти испуганным, будто принять помощь – было равносильно признанию в страшной слабости.

– Да ладно тебе, Лилочка, – мягко сказал он, уже нагибаясь. – Я же рядом.

Он легко отстранил её руку, нашел фигурку в тени под столом и вложил в её холодные, неподвижные пальцы.

– Вот, держи. Не теряй своего короля. Без него, как-то не по себе, правда?

Лилит молча сжала фигурку в кулаке, не глядя на него. В её глазах, на секунду, промелькнуло что-то помимо отстранённости – смущение, досада, – но лицо быстро вернулось к абсолютному бесстрастию.

– Спасибо за партию.

Она развернулась и вышла из студии, оставив его одного в круге света с проигранной партией. Эдди ещё какое-то время сидел, глядя на закрытую дверь. Потом тихо улыбнулся.

– Врёшь ты всё, звёздочка, – прошептал он себе под нос, качая головой. – Сильно врёшь. Играешь в свою сложную игру. И я ещё не знаю, каков в ней твой выигрыш.

А в тени коридора, за углом, прислонившись к стене, стояла Сьюзи. Она пришла вернуть забытый накануне клатч. И стала невольной свидетельницей последней минуты их разговора. До неё донеслись лишь обрывки: «…механизм… пустая внутри… не воспринимает всерьёз…» Её рука сжала бархатную ручку сумочки так, что пальцы побелели. Холодная ярость – острая и безмолвная, затопила её. Так вот, что они о ней думают. Оба.

Она резко развернулась и пошла прочь, её каблуки гулко отстукивали по мраморному полу, нарушая вечернюю тишину VESTA. В её глазах, наконец, вспыхнула не наигранная, а самая что ни на есть настоящая эмоция.

Ненависть.

Глава 4: Фарфоровая трещина.

Давление, которое Эндрю оказывал на Сьюзи, мутировало во что-то совсем иное. Если раньше он просто переодически критиковал её работу на съёмочной площадке, то теперь позволял себе колкости при всех, и его методы превратились в ежедневную пытку.

Он мог, например, проходить мимо, когда она позировала фотографу для промо-кадров, и бросить через плечо, не оборачиваясь, но так громко, чтобы услышали все: от осветителей до гримёров: «Сью, солнышко, у тебя на зубах помада. Или это блик? А, нет, кажется, просто неестественная улыбка». И он уходил дальше по своим делам, даже не взглянув на результат, а она так и застывала с этой улыбкой, боясь её снять, боясь проверить языком, нет ли там действительно помады. И только ассистентка шептала ей на ухо: «Ничего там нет, Сьюзи, расслабься, он просто прикалывается».

Или во время съёмок сложной эмоциональной сцены, где требовалась настоящая чувственность, он мог встать прямо за спиной оператора, в тени, так чтобы его не попасть в кадр, и прошептать — именно прошептать, одними губами, так, что микрофон не ловил, но она слышала каждое слово, потому что голос проникал прямо в мозг: «Давай, Вэйл, добавь презрения. Настоящего. Хоть каплю. Или после всех твоих провалов ты уже разучилась чувствовать что-то, кроме собственной никчёмности?»

Каждое такое слово впивалось в неё как тонкая игла, выпуская воздух из того хрупкого мыльного пузыря, который она называла своей уверенностью. Она улыбалась в ответ, отшучивалась, делала вид, что это просто его манера общаться — дерзкая, циничная, но на самом деле безобидная. Но внутри, глубоко в животе, всё сжималось в тугой комок, который рос с каждым днём. Его вечная ухмылочка, эти тёмно-лиловые глаза, которые скользили по ней с таким выражением, будто он оценивал товар на полке — пригоден ещё или пора списывать, — всё это сводило с ума медленно, но верно.

Она начала замечать, что даже улыбки Эдди, когда тот забегал в отдел, казались ей теперь какими-то ненастоящими, жалостливыми. А взгляд их босса Эвелин на утренних планёрках — вовсе не гордым за неё, а усталым и разочарованным, будто она уже списала её со счетов. И повсюду, куда ни глянь, была Лилит. Её ледяное спокойствие, её молчаливая эффективность, её умение быть везде и нигде одновременно — всё это впивалось в тот самый мыльный пузырь. Проекты, которые вёл Эндрю, становились всё мрачнее, всё более стилизованными под холодную эстетику, словно он специально подстраивал их под эту ледяную структуру Лилит.

– Сью, милая, это платье тебя… полнит? – спросил Эндрю как-то утром, проходя мимо её столика для грима. Его взгляд скользнул по её фигуре с небольшой издевкой. – Или это свет такой? Ладно, не бери в голову.

Он не стал дожидаться ответа, просто ушёл, оставив её сидеть перед зеркалом с этим ядовитым семечком, которое уже начало прорастать где-то в затылке. А позже, когда она на репетиции позволила себе на секунду перевести дух, оперевшись руками о колени, он снова оказался рядом и усмехнулся: «Что, Вэйл, запыхались? Надо было на прошлой неделе меньше пирожных есть, да?»

Вечером, вернувшись в свою квартиру в районе Аквамарин — безупречно чистую, стилизованную под минимализм, с панорамными окнами на сверкающий огнями город, — она почувствовала, как с неё медленно сползает весь этот дневной лак. Она стояла посреди гостиной, снимая туфли на высоком каблуке, и смотрела на своё отражение в тёмном стекле — худую фигуру, идеально уложенные светлые волосы, застывшее лицо.

Потом медленно прошла в спальню, сбросила с себя дизайнерское платье, которое стоило как месячная зарплата её ассистентки, и, оставшись в одном белье, подошла к весам, задвинутым в самый дальний угол гардеробной. Она всегда прятала их туда, чтобы не видеть каждый день, но сегодня, сама не зная зачем, вытащила их, поставила на пол и встала.

Цифры на табло замерли. Она прибавила. Всего один килограмм. Никто бы этого не заметил — ни оператор, ни гримёр, ни, может быть, Эндрю. Но для неё, для её мира, где каждый грамм был выверен, где каждое утро начиналось с проверки стрелки на весах, этот килограмм весил как целая планета. Он обрушился на неё всей своей массой, придавил к полу.

Паника ударила в виски острой, тошнотворной волной. «Запыхалась… Полнит…» — голоса Эндрю в голове звучали оглушительно, перебивая друг друга. Ненависть — к нему, к этим бесконечным требованиям, к этому чёртову телу, которое её предавало, к самой себе — затопила всё сознание.

Она сорвалась с весов и побежала на кухню. Холодильник был забит полезной, пресной едой в пластиковых контейнерах — куриная грудка, овощи на пару, творог. Но в верхнем шкафу, за банками с крупами, лежала коробка роскошных шоколадных трюфелей — подарок от спонсора, который она всё не решалась выбросить. Запретный плод. Она вцепилась в неё, сорвала крышку и, не чувствуя вкуса, жадно, почти по-звериному, запихнула в рот сразу две конфеты. Потом ещё и ещё. Она ела, стоя у мойки, давясь шоколадом, пытаясь заткнуть эту чёрную дыру внутри, которая росла с каждой секундой.

Когда коробка опустела, она долго стояла, тяжело дыша, облизывая липкие пальцы. А потом пришло осознание. С новой, ещё более мощной волной ужаса она рванула обратно в спальню, снова встала на весы.

Цифры стали ещё больше.

Тихий, сдавленный стон вырвался из груди. Она схватила с туалетного столика сантиметровую ленту, обернула вокруг талии и затянула так сильно, что край впился в кожу, оставив красный след. Она смотрела в своё отражение — розовые глаза, широкие от страха, а сердца в них, казалось, вот-вот лопнут, — и медленно отпустила ленту. Результат был хуже, чем неделю назад. Всего на два сантиметра. Но этого хватило.

Срыв накрыл мгновенно и без остатка. С диким, истеричным воплем она швырнула ленту в большое настенное зеркало. И не остановилась.

– Идеальной! Я должна быть идеальной! – вопила она, хватая с полок флаконы духов, тюбики с кремами, палетки теней и швыряя их на пол с силой, которой сама от себя не ожидала.

Стекло разбивалось с хрустом, разлетаясь тысячами осколков, густой, приторный аромат дорогого парфюма заполнял комнату, смешиваясь с запахом её страха, пота и ярости. Она опрокинула стул, смахнула со стола хрустальную вазу с орхидеями, разбила её о край комода. Она рвала глянцевые журналы со своими собственными фотографиями на обложках — эти безупречные, сияющие лица, которые смотрели на неё теперь с немым укором. Она уничтожала тот самый мир, который сама же и строила годами, этот хрупкий фасад, за которым не было ничего, кроме пустоты.

В какой-то момент, поскользнувшись на разлитой жидкости для снятия макияжа, она резко взмахнула рукой и острым краем разбитого флакона полоснула себя по щеке. Резкая, обжигающая боль на секунду привела её в чувство. Она замерла, тяжело дыша, и медленно подошла к уцелевшему осколку зеркала, висящему на стене. Из глубокой царапины на скуле сочилась кровь, тонкая алая ниточка стекала по идеальной коже, капая на грудь.

И тут её накрыло новой волной — хуже, чем от весов, хуже, чем от разгрома. Эндрю. Он заметит. Он обязательно заметит эту царапину. Подойдёт, спросит, что случилось. А я что скажу? Что я тут в истерике билась, потому что поправилась на килограмм и сожрала коробку конфет? Он высмеет меня. Он посмотрит на меня с этой своей ухмылочкой и скажет, что я слабая, ненадёжная. И тогда… тогда всё. Всё, что я строила, рухнет. Он найдёт мне замену. Он найдёт ЕЁ.

Мысль о Лилит — идеальной, бесстрастной, вечно спокойной Лилит, которая наверняка никогда в жизни не позволяла себе такой истерики, которая даже кровью, наверное, не истекала, — добила её окончательно. Сьюзи обхватила себя руками и медленно опустилась на пол, прямо на осколки своего совершенства. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с кровью на щеке. Ненависть к Лилит, которая кипела в ней секунду назад, сменилась липкой ненавистью к самой себе. К своей слабости. К своей потребности в чужом одобрении. К этому телу, которое предаёт её при первой же возможности. К этому лицу, которое не было её настоящим лицом, а всего лишь товаром, и товар этот оказался с браком.

Сколько она так просидела — минуту, полчаса, час, — она не знала. Холод от мраморного пола постепенно просочился сквозь кожу, заставив её мелко дрожать. В какой-то момент ее взгляд упал на сумочку, валяющуюся у входа. Медленно, она подползла к ней, запустила руку внутрь, перебирая ключи, помаду, телефон, пока пальцы не нащупали гладкий, холодный металл. Электронная сигарета. Её единственный грязный, постыдный секрет, который она тщательно скрывала ото всех. Та, что помогала не срываться на еду после шести. Та, что успокаивала нервы перед важными съёмками.

Она затянулась глубоко, до лёгкого хрипа в груди, выпустив облако сладковатого пара с привкусом миндаля. Пар заволок её заплаканное, испачканное кровью лицо, скрывая его, как дымка скрывает трещину на драгоценном камне. Затяжка. Ещё одна. Руки перестали дрожать, внутри разлилась знакомая ледяная пустота.

Она поднялась. Лицо её стало мрачным и застывшим, по щекам всё ещё текли разводы от туши, смешанной со слезами. Она оглядела хаос вокруг себя. И тут включился автопилот. Тот самый режим, который позволял ей работать по двадцать часов в сутки, не чувствуя усталости.

Она нашла в шкафу щётку и совок, вернулась в спальню и начала мести осколки. Методично, тщательно, не пропуская ни одного, даже самого мелкого. Собрала всё в большой мусорный пакет, завязала его намертво. Протёрла пол влажной тряпкой, убирая липкие лужицы косметики. Поставила на место мебель.

Потом прошла в ванную и закрыла за собой дверь. Включила воду на полную мощность, чтобы заглушить любой звук, если он вырвется. Она встала на колени перед унитазом, зажмурилась и засунула два пальца в рот. Горло сжалось, желудок вывернуло наизнанку. Потом ещё раз. И ещё. Пока не пошла одна только желчь.

Потом — долгий, ледяной душ. Она стояла под обжигающе холодными струями, тёрла кожу жёсткой мочалкой, смывая с себя запах страха, сладких духов и тошноты. Тело горело и немело одновременно.