Не зажигай свечи

Люди уже бежали к выходу. Кто-то снимал на телефон. Кто-то просто кричал. Мужчина под её руками закашлялся и открыл глаза. Цвет начал возвращаться на лицо. Он хрипло вдохнул.

— Живой, — выдохнула Тина.

Она убрала руки. Магия оборвалась резко, как нить. В ушах звенело. Лампы продолжали потрескивать.

Тина с минуту сидела на полу и дрожала от страха и адреналина. Её сила — что вырвалась наружу, чтобы спасти жизнь человеку — жадно, радостно, почти живая. И в ту секунду, пока она ещё не успела испугаться, ей было… хорошо. Страшно хорошо. Будто внутри распахнулось что-то огромное и настоящее. А потом пришла вина, — густая, тошнотворная — за то, что чуть не придавила человека коробкой, за разбитые лампочки и что кто-то мог пораниться, за то, что ей всё равно понравилось, что рука сама потянулась к этой мощи.

И наконец, что в момент потери контроля она вдруг почувствовала себя не монстром, а собой — настоящей, цельной, сильной. Тина прижала ладони к лицу.

«Я не хочу быть опасной», — повторила она про себя.

Но глубже, в самом низу груди, тихо и упрямо шевелилось другое чувство: «А что, если это и есть я?». И именно этого осознания она боялась больше, чем охотников и Ордена.

Наконец, она мысленно вернулась к окружающему миру. Вокруг собирались прохожие, чтобы помочь мужчине подняться. Тина успела подумать: «Сейчас встану и сделаю вид, что просто знаю первую помощь…».

Но не успела. Двери магазина распахнулись, и Игорь вошёл первым, а за ним — ещё трое.

— Тина Найденова, — произнёс он отчётливо. — Вы задержаны по подозрению в использовании запрещённых практик, представляющих угрозу общественной безопасности. Не сопротивляйтесь.

Она медленно поднялась. Руки слегка дрожали. Амулеты тёток остались дома — она не ждала ловушки именно сегодня. Игорь подошёл вплотную. В его глазах не было триумфа. Только жёсткая удовлетворённость человека, который оказался прав.

— Я же говорил Данилу, — тихо бросил он. — Ты вспыхнешь. Рано или поздно.

И Тина почувствовала холодный металл наручников на своей коже.

…

В Ордене было немноголюдно. Данила вызвали внезапно — отчёт по последним всплескам, хотя встреча со Львом Николаевичем стояла только на понедельник. Он не стал спорить. Коридор был тихий. Свет горел через одну. Он уже подошёл к двери кабинета, поднял руку, чтобы постучать, когда в кармане пиликнул телефон.

Короткое сообщение: «Объект Найденова изъят. Магазин. Игорь на месте».

Он не стал ничего читать дальше. Просто выскочил из штаба, завёл мотоцикл и выжал газ до упора.

Город мелькал серым пятном. Ветер бил в лицо. В ушах стоял только рёв двигателя и собственный голос, который повторял одно и то же: «Успеть. Успеть. Успеть».

Он решил окончательно. И это был совсем не Орден и не долг. Он выбрал её.

Мотоцикл почти летел. Но когда Данил резко затормозил у «Уютного Дома», чёрный фургон Ордена уже закрывал двери.

Он успел увидеть только краем глаза: бледное лицо Тины за тонированным стеклом. Её глаза и ужас в них. И что-то ещё — будто в последнюю секунду она узнала его мотоцикл и поняла, что он всё-таки попытался. Или он хотя бы надеялся на это.

Фургон тронулся. В эту секунду внутри Данила что-то оборвалось по-настоящему. Он рванул следом с таким отчаянием, будто мог силой самого мотоцикла остановить время. Руки до боли сжимали руль. В ушах стоял уже не рёв двигателя — стоял собственный сорванный, почти звериный голос: «Нет… нет, нет, стой, остановись, я успею…».

На ближайшем перекрёстке путь преградили две машины прикрытия. Стандартный протокол. Он знал его наизусть. Знал, что бесполезно. И всё равно не остановился сразу. Мотоцикл взвыл, занесло, завизжали тормоза. Данил чуть не врезался в ближайшую машину, резко заглушил двигатель и соскочил на асфальт.

Фургон уходил всё дальше. Всё безнадёжнее. Данил сделал несколько шагов следом, будто мог догнать его пешком. Потом остановился. Просто стоял посреди дороги, тяжело дыша, и смотрел вслед чёрному кузову. В груди было не просто больно — было пусто и разорвано одновременно. Будто кто-то вырезал оттуда живой кусок.

Он опоздал. На совсем чуть-чуть. На те самые минуты, которые потратил на сомнения. На тот самый тяжёлый выбор, который делал слишком долго.

Руки дрожали. Он сжал их в кулаки так сильно, что костяшки заныли. Хотелось кричать. Хотелось ударить. Хотелось догнать этот проклятый фургон, выломать двери и забрать её силой. Но он остался стоять — беспомощный и одинокий. В голове билась одна-единственная мысль, острая, как лезвие: «Я выбрал её. Наконец выбрал. И всё равно не смог её спасти..».