Не зажигай свечи

Люди уже бежали к выходу. Кто-то снимал на телефон. Кто-то просто кричал. Мужчина под её руками закашлялся и открыл глаза. Цвет начал возвращаться на лицо. Он хрипло вдохнул.

— Живой, — выдохнула Тина.

Она убрала руки. Магия оборвалась резко, как нить. В ушах звенело. Лампы продолжали потрескивать.

Тина с минуту сидела на полу и дрожала от страха и адреналина. Её сила — что вырвалась наружу, чтобы спасти жизнь человеку — жадно, радостно, почти живая. И в ту секунду, пока она ещё не успела испугаться, ей было… хорошо. Страшно хорошо. Будто внутри распахнулось что-то огромное и настоящее. А потом пришла вина, — густая, тошнотворная — за то, что чуть не придавила человека коробкой, за разбитые лампочки и что кто-то мог пораниться, за то, что ей всё равно понравилось, что рука сама потянулась к этой мощи.

И наконец, что в момент потери контроля она вдруг почувствовала себя не монстром, а собой — настоящей, цельной, сильной. Тина прижала ладони к лицу.

«Я не хочу быть опасной», — повторила она про себя.

Но глубже, в самом низу груди, тихо и упрямо шевелилось другое чувство: «А что, если это и есть я?». И именно этого осознания она боялась больше, чем охотников и Ордена.

Наконец, она мысленно вернулась к окружающему миру. Вокруг собирались прохожие, чтобы помочь мужчине подняться. Тина успела подумать: «Сейчас встану и сделаю вид, что просто знаю первую помощь…».

Но не успела. Двери магазина распахнулись, и Игорь вошёл первым, а за ним — ещё трое.

— Тина Найденова, — произнёс он отчётливо. — Вы задержаны по подозрению в использовании запрещённых практик, представляющих угрозу общественной безопасности. Не сопротивляйтесь.

Она медленно поднялась. Руки слегка дрожали. Амулеты тёток остались дома — она не ждала ловушки именно сегодня. Игорь подошёл вплотную. В его глазах не было триумфа. Только жёсткая удовлетворённость человека, который оказался прав.

— Я же говорил Данилу, — тихо бросил он. — Ты вспыхнешь. Рано или поздно.

И Тина почувствовала холодный металл наручников на своей коже.

…

В Ордене было немноголюдно. Данила вызвали внезапно — отчёт по последним всплескам, хотя встреча со Львом Николаевичем стояла только на понедельник. Он не стал спорить. Коридор был тихий. Свет горел через одну. Он уже подошёл к двери кабинета, поднял руку, чтобы постучать, когда в кармане пиликнул телефон.

Короткое сообщение: «Объект Найденова изъят. Магазин. Игорь на месте».

Он не стал ничего читать дальше. Просто выскочил из штаба, завёл мотоцикл и выжал газ до упора.

Город мелькал серым пятном. Ветер бил в лицо. В ушах стоял только рёв двигателя и собственный голос, который повторял одно и то же: «Успеть. Успеть. Успеть».

Он решил окончательно. И это был совсем не Орден и не долг. Он выбрал её.

Мотоцикл почти летел. Но когда Данил резко затормозил у «Уютного Дома», чёрный фургон Ордена уже закрывал двери.

Он успел увидеть только краем глаза: бледное лицо Тины за тонированным стеклом. Её глаза и ужас в них. И что-то ещё — будто в последнюю секунду она узнала его мотоцикл и поняла, что он всё-таки попытался. Или он хотя бы надеялся на это.

Фургон тронулся. В эту секунду внутри Данила что-то оборвалось по-настоящему. Он рванул следом с таким отчаянием, будто мог силой самого мотоцикла остановить время. Руки до боли сжимали руль. В ушах стоял уже не рёв двигателя — стоял собственный сорванный, почти звериный голос: «Нет… нет, нет, стой, остановись, я успею…».

На ближайшем перекрёстке путь преградили две машины прикрытия. Стандартный протокол. Он знал его наизусть. Знал, что бесполезно. И всё равно не остановился сразу. Мотоцикл взвыл, занесло, завизжали тормоза. Данил чуть не врезался в ближайшую машину, резко заглушил двигатель и соскочил на асфальт.

Фургон уходил всё дальше. Всё безнадёжнее. Данил сделал несколько шагов следом, будто мог догнать его пешком. Потом остановился. Просто стоял посреди дороги, тяжело дыша, и смотрел вслед чёрному кузову. В груди было не просто больно — было пусто и разорвано одновременно. Будто кто-то вырезал оттуда живой кусок.

Он опоздал. На совсем чуть-чуть. На те самые минуты, которые потратил на сомнения. На тот самый тяжёлый выбор, который делал слишком долго.

Руки дрожали. Он сжал их в кулаки так сильно, что костяшки заныли. Хотелось кричать. Хотелось ударить. Хотелось догнать этот проклятый фургон, выломать двери и забрать её силой. Но он остался стоять — беспомощный и одинокий. В голове билась одна-единственная мысль, острая, как лезвие: «Я выбрал её. Наконец выбрал. И всё равно не смог её спасти..».

А Тина в это время сидела в фургоне между двумя молчаливыми охотниками и смотрела в одну точку. Ужас был холодным, липким, абсолютным. Она не знала, куда её везут. Но помнила бледную женщину с пустыми глазами. И понимала, что ничего хорошего её не ждёт.

Самое ужасное было даже не это, а то, что в последние секунды перед тем, как двери фургона закрылись, она всё ещё искала глазами Данила. И нашла. Только слишком поздно. Фургон растворялся в городском потоке. А на пустой улице остался один охотник, который впервые в жизни по-настоящему ненавидел и свой Орден, и самого себя.

Глава 17

Тина открыла глаза и первое, что она увидела был белый слегка неровный потолок. Несколько секунд она не могла понять, где заканчивается сон и начинается реальность. Потом попыталась сесть — и мир качнулся. Шея отозвалась тяжестью. Пальцы сами потянулись вверх и наткнулись на холодный металл. Это был обруч на её шее — плотный, гладкий, без замка, который можно нащупать. Посередине, прямо над яремной впадиной, был вставлен тёмный амулет — маленький и аккуратный, как пуговица на чужой форме. Она дёрнула его. Потом ещё раз. Кожу обожгло, внутри вспыхнула тупая боль — и всё. Обруч даже не сдвинулся.

Тина попыталась вдохнуть и успокоиться. Она прислушалась к себе и внутри всё заледенело. Магии не было. Не так, как дома, когда сила дремала под кожей и ждала эмоцию. Здесь внутри стояла мёртвая тишина. Будто кто-то вырезал целый слой её самой и оставил только тело. Тина вдохнула — резко, жадно — и не почувствовала привычного тепла в ладонях, ни искры, ни дрожи воздуха. Ничего.

Она вскочила. Комната оказалась узкой палатой с закруглёнными углами: кровать, прикрученный к полу стол, глухое окно под потолком, дверь без ручки с её стороны. Свет не мигал. Воздух пах стерильностью и чем-то металлическим.

Разом обрушилась паника.

— Эй! — крикнула она. — Выпустите меня!

Тишина.

— Вы не имеете права! Слышите? Я никому не вредила!

Голос ударился о стены и умер. Ни шагов. Ни голосов. Ни щелчка замка.

— Данил! Позовите Данила! Он скажет, что я не опасна!

Она кричала, пока не село горло. Била ладонью в дверь. Трясла обруч, пока пальцы не начали дрожать. Но никто не пришёл. Вокруг стояла мёртвая тишина, будто она здесь была совершенно одна.

Голову стало сдавливать. Тина потёрла виски. Потом села на край койки и долго смотрела в одну точку, потому что смотреть было больше некуда.

Времени здесь не существовало.

Свет не менялся. Еды не приносили. Телефона не было. Только обруч, давящий на шею, и пустота внутри, от которой хотелось выть. Иногда Тине казалось, что прошло два часа. Иногда — двое суток. Она ловила себя на том, что считает трещинки на потолке и сбивается.

Когда за ней всё-таки пришли, она уже не кричала.

Дверь открылась без предупреждения. Двое в серой форме. Лица пустые, движения привычные. Наручники не понадобились: обруч сам делал её безопасной.

— Ужин. Выходи, — сказал один.

Коридор оказался длинным и таким же белым. Из других дверей выходили люди. Женщины, почти все. На каждой — такой же обруч с тёмным кругом у горла. Кто-то шёл быстро, не поднимая глаз. Кто-то слишком медленно, будто забыл, зачем двигаться. Никто не разговаривал громко. Здесь даже шаги звучали приглушённо, словно само здание не любило лишний шум. Тина пыталась запомнить расположение, пока её вели по узкому коридору, но тщетно. Слишком много дверей и поворотов.

Столовая была низкой, с длинными столами и пластиковыми подносами, на которых лежало что-то похожее на еду: каша, хлеб и нечто серое в одноразовых стаканах. Даже в детдоме кормили лучше.

Тина села на край скамьи. Напротив оказалась женщина лет сорока, худая. Светлые волосы собраны небрежно. Обруч на ней сидел так, будто прирос. Глаза были светлые и почти безжизненные — не злые, не испуганные. Просто тусклые. Как стёртое стекло.

Женщина долго смотрела в тарелку. Потом, не поднимая взгляда, сказала:

— Новенькая.

Голос был сухой.

— Тина.

Пауза.

— Айлин.

Они ели молча. Каша оказалась абсолютно безвкусной, как Тина и предполагала. Точнее, Айлин делала вид, что ест. Ложка поднималась и опускалась механически.

— Здесь давно? — наконец спросила Тина.

Айлин чуть дёрнула плечом.

— Давно. Или нет. Здесь дни не отличаются. Сначала считаешь. Потом перестаёшь. Потом уже не помнишь, зачем считала.

Тина сглотнула.

— Это… что за место?

Слово вышло слишком громким. Несколько голов повернулись и сразу отвернулись.

Айлин впервые посмотрела на неё прямо. Взгляд был пустой и в то же время слишком знающий.

— Они называют это центром стабилизации. Красиво звучит. На деле — место, где из тебя вынимают то, без чего ты больше не опасна. И иногда — то, без чего ты больше не ты. Некоторые из нас зовут это чистилищем.

Тина невольно коснулась обруча.

— Он блокирует всё?

— Всё, — кивнула Айлин. — Силу. Импульс. Даже тот шум внутри, к которому привыкаешь с детства. С ним ты обычная. Только обычная здесь не свобода. Здесь пустота.

На секунду в её лице что-то дрогнуло — почти улыбка, кривая, не к месту.

— Знаешь, что смешно? Иногда я забываю, как выглядят мои руки без этого. Кажется, что шея всегда была тяжёлой. Кажется, что так и надо. А потом ночью вдруг вспоминаю ветер. И смеюсь. Громко. Меня за это не любят.

Она и правда тихо хихикнула. Звук вышел тонкий, с трещиной. Соседка за три места отодвинула поднос.

Тина почувствовала, как по спине ползёт холод.

— Меня заберут отсюда, — сказала она неуверенно. Почти как заклинание. — Меня ищут.

Айлин снова опустила глаза в тарелку.

— Все так говорят в первую неделю. Потом начинают говорить тише. Потом — никак.

Вечер закончился так же бесцветно, как начался. Её отвели назад. Дверь закрылась. Свет остался тем же.

Тина села на койку, подтянула колени к груди и наконец позволила себе дрожать. Она думала о тётушкиной уютной квартире, о запахе трав и ванили. О Вере, которая насыпает слишком много сахара. О Маргарите, которая сначала думает, а потом говорит. Об Алине на подоконнике с термосом и глупыми обещаниями проколоть кому-нибудь колесо.

И о нём. О чёрной куртке, ладони на талии, поцелуях на коже и бабочках в животе . О мотоцикле у витрины в ту последнюю секунду, когда двери фургона уже сходились.

«Где ты, — шептала она в пустую комнату. — Я видела. Ты почти успел. Забери меня отсюда».

Обруч сдавливал шею. Магия молчала внутри. Тина закрыла глаза.

В Чистилище ночь не отличалась от дня. Осталась лишь надежда, что он придёт и заберёт её отсюда, и душу скрутило одиночеством.

Глава 18

Тина проснулась от шума и сначала не поняла, утро это или нет. Свет в палате не изменился, но дверь открылась резко. Те же серые фигуры, дав ей десять минут привести себя в порядок, бросили короткое «за нами». Обруч на шее отзывался тупой тяжестью, и девушка машинально потёрла шею.

Она вышла вслед за надзирателями, и Тина понадеялась, что на завтрак. Но коридор вёл совсем не в столовую, а куда-то вниз. Сердце пропустило удар и сжалось от страха. Куда её ведут? Может это Данил приехал за ней?

С каждой лестницей воздух становился холоднее и суше. Пахло спиртом, разогретым металлом и чем-то горьким, от чего щипало в носу. На двери, мимо которой они прошли, не было названия. Только номер и узкое стекло.

Тина успела заглянуть внутрь. Молодая женщина сидела в кресле с высокими подлокотниками. На ней был такой же обруч, только к амулету на горле тянулись тонкие контакты. Вокруг стояли приборы, похожие сразу на медицинские и на охотничьи: шкалы, камни в оправе, металлические дуги. Женщина выгибалась, кричала — коротко, срываясь на хрип. Кто-то в белом халате спокойно менял на её шее один диск на другой. Крик стал выше.

Тина в ужасе остановилась. Ноги словно онемели и приросли к полу.

Но её подтолкнули вперёд.

— Не задерживайся.

Тину привели в следующе помещение. Комната оказалась светлой до белизны. Длинный стол. Стеклянные шкафы с амулетами разной формы. На стене — схемы линий, пунктиры «до» и «после», какие-то пометки. Помещение напоминало лабораторию.

Кто-то в белом халате стоял спиной, записывая что-то в планшет. Мужчина лет шестидесяти, худой, в круглых очках, с аккуратно подстриженной бородой обернулся и кивнул Тине так, будто она пришла на приём.

— Найденова. Очень хорошо. Профессор Алексей Вадимович.

Голос был вежливый, почти учительский.

Тина не села, пока её не опустили в кресло. Ремешки на запястьях затянули без злости, по инструкции. Обруч щёлкнул глубже, амулет на горле нагрелся.

— Зачем вы это делаете? — спросила она. В голове ещё звучал чужой крик из соседней комнаты. — Она никому ничего не сделала. Я тоже.

Профессор поднял на неё спокойные глаза.

— Ради науки. И ради безопасности людей. Сила, которую нельзя измерить, рано или поздно кого-то ранит. Мы учимся её глушить точнее. Меньше повреждений. Больше контроля. Когда-то это делали грубо. Теперь — почти элегантно.

— Это не элегантно, — выдохнула Тина. — Это похоже на больницу, где лечат от того, кем ты родилась.

Он чуть улыбнулся, как человеку, который уже слышал эту фразу много раз.

— Рождение не даёт права жечь чужие дома и ломать чужие судьбы. Даже если вы пока жжёте только лампы. Потенциал есть потенциал.

К её обручу поднесли первый амулет. Тёмный, в тонкой оправе. Едва коснулся металла на шее — и внутри вспыхнуло так, словно по венам пустили холодный ток. Тина вцепилась в подлокотники. Воздух в лёгких оборвался.

— Фон гасится неравномерно, — проговорил профессор в сторону ассистента. — Держим.

Второй амулет был светлее. Боль пришла иначе: не ударом, а выкручиванием. Будто кто-то искал в ней нить и тянул её наружу через горло. Тина коротко крикнула. Потом громче. Перед глазами поплыли белые круги.

Она думала, что привыкла к страху, к одиночеству, к своей непослушной силе, к Ордену, даже к пустым глазам Айлин. Но это было другое. Её не уговаривали, что магии нет. Её проверяли на излом, как вещь.

— Остановитесь… — выдохнула она. — Пожалуйста.

Профессор даже не повысил голос.

— Ещё один цикл. Родословная старая, реакция интересная.

Третий амулет сел поверх остальных. Боль стала сплошной. Уже не точечной — волной, которая выжигала изнутри саму возможность собраться. Тина закричала в полную силу. Слёзы шли сами, горячие, бесполезные. В голове мелькнула кухня тёток, рука Алины на плече, ладонь Данила на талии.

И она позвала его. Не красиво. Не храбро. Так, как зовут, когда больше нечем держаться.

— Данил…

Данил, пожалуйста…

Найди меня…

Имя сорвалось хрипом. Кресло качнулось вместе с ней. Профессор что-то отметил в планшете, удовлетворённо и коротко.

Подошёл к ней и пальцами раздвинул ей веки, проверил зрачки, коснулся лба — будто проверял температуру, а не то, жива ли ещё.

И тут сквозь остывающую боль её пронзило новое, уже знакомое ощущение. Вспышка лёгкая, едва дышащая. Как огонь, который не греет, а пожирает тело изнутри. Сначала она не различила и подумала: это моё. Потом поняла — чужое. Эта боль была не её, и далеко не сегодняшняя.

Тина хрипло выдохнула:

— Ты скоро умрёшь.

Профессор только усмехнулся, даже не удивившись.

— Знала бы ты, голубушка, сколько раз я это уже слышал. От таких, как ты. На этом же кресле.

Он отошёл на своё место и коротко кивнул ассистенту:

— Дальше.

Ассистент сменил режим.

И мир стал меркнуть до металла на шее и чужого спокойного голоса:

— Потеря сознания в пределах нормы.

Тина ещё раз вдохнула — и не успела выдохнуть. Белый потолок уехал вверх. Крик оборвался, а его имя так и осталось на губах, когда темнота наконец сжалилась и забрала её из этой чистой, тихой комнаты, где боль называли наукой.

…

Данил искал её всю ночь. Сначала по протоколу: журнал изъятия, номер группы, код объекта. Потом уже не по протоколу. Обзванивал тех, кто ещё брал трубку, стоял у закрытых дверей архива. Почти вошёл в нижний уровень без пропуска. Амулет на запястье молчал и город тоже, будто Тину просто вырезали из него вместе со всеми следами.

К утру он уже не был собранным охотником. Он был человеком, которого рвало на части. В голове стучало одно и то же. Она спасала человека. Она не нападала.

Она смотрела на него из фургона так, будто ещё верила, что он успеет.

Он вошёл в кабинет Льва Николаевича без стука. Главный охотник стоял у окна с чашкой, будто утро было самым обычным. Карта города за его спиной светилась точками приоритетов. Одной из них уже не было.

— Где она? — спросил Данил.

Лев Николаевич медленно поставил чашку.

— Данил! Ты забыл, как входят в этот кабинет.

— Где Тина Найдёнова. Я прошу сказать мне. Или отпустить её. Она не опасна. Я был рядом достаточно долго, чтобы это утверждать. Она пряталась. Она боялась собственной силы. Она использовала её один раз — чтобы человека не умер на полу магазина. Это не угроза. Это человек.

Лев Николаевич повернулся. Улыбки не было.

— Ты пришёл просить за объект.

— Я пришёл просить за человека.

— Вот в этом и проблема.

Данил шагнул ближе к столу. Руки дрожали, и он спрятал их в кулаки, чтобы не было видно.

— Вы не имеете права держать её как преступницу. Она не совершала преступлений. Не собирала вокруг себя никого. Не светила силой на улице. Я ручаюсь. Снимите с меня допуск, поставьте под наблюдение — что угодно. Только скажите, куда её увезли.

Он не знал про нижние лаборатории. Не знал про кресла, контакты и «циклы». Не знал, что в эту самую минуту на её шее уже меняли амулеты, а профессор спокойно записывал чужую боль в планшет. Не знал, что для Льва Николаевича Найденова была не ошибкой изъятия, а началом новой политики.

Лев Николаевич слушал его с нарастающим холодом.

— Ты ручаешься, — повторил он тихо. — Охотник ручается за ведьму. И ещё смеет диктовать Ордену, кого считать угрозой.

— Она не угроза.

— Ты потерял дистанцию. Ещё на банкете. Ещё раньше. Я видел, как ты смотрел на неё. Это не наблюдение. Это слабость.

— Это правда, — выдохнул Данил. — Она не опасна.

Чашка коротко стукнула о блюдце.

— Довольно.

Голос Льва Николаевича стал острым.

— Ты забыл, кто ты такой. Ты давал клятву, когда вступал в Орден. Баланс выше чувства. Город выше одной девушки с милой улыбкой. Мы не отпускаем объекты потому, что кто-то хорошо провёл время. Мы не торгуемся с теми, в ком проснулась порча. И мы не позволяем охотникам превращаться в адвокатов ведьм.

— Я прошу только сказать, где она.

— Нет. Не позорь имя своего отца, Данил!

Пауза вышла тяжёлой, как закрытая дверь.

— Ты отстранён. С этого момента сдашь значок и амулеты дежурному, пропуск и табельное. Пока комиссия не решит, остаёшься ли ты вообще в строе. И пока ты ещё слышишь меня — вспомни клятву. Ты охотник. Не спасатель. Не влюблённый мальчишка. Охотник. Если это слово для тебя пустое, тебе не место в Ордене.

Данил стоял и смотрел на него. В груди было пусто и раскалено одновременно. Он хотел сказать, что клятва не облегчает чувства, рвущиеся наружу. Что охотники не имеют права забирать тех, кто не опасен, кто только учится управлять собой и естественно совершает ошибки. Но слова застряли: любое лишнее сейчас закрыло бы даже те щели, через которые он ещё мог её искать.

— Вы совершаете ошибку, — сказал он только.

Лев Николаевич уже отвернулся к окну.

— Ошибку совершил ты. В тот день, когда перестал видеть в ней объект.

Данила вывели из кабинета быстро и тихо, как человека, которого больше не считают своим. В коридоре пахло тем же деревом и металлом, что вчера, только теперь стены казались чужими. Он отдал пропуск, амулеты, вышел на крыльцо особняка и остановился, глядя на утренний город.

Где-то там, возможно совсем рядом, Тина была ещё жива. Он в это верил, потому что иначе нельзя было сделать следующий шаг.

А в кабинете за его спиной Лев Николаевич открыл новое окно в системе и поставил напротив имени Найдёновой короткую пометку:

«Контактёр скомпрометирован. Работу с объектом продолжать без ограничений».

Глава 19

В столовой всё было такое же, что и вчера, но Тина — уже нет. Она сидела с подносом и смотрела сквозь кашу. Взгляд не цеплялся ни за что: ни за чужие обручи, ни за пластиковые стаканы, ни за руки, которые механически поднимали ложки. Внутри стояла выжженная тишина. Даже страх пришёл позже, вторым слоем. Сначала было только ощущение, что её собрали заново и собрали плохо.

Она вспомнила, как очнулась в палате. Сначала — потолок, потом — обруч на шее, а потом боль. Не острая уже, а глубокая, костяная, будто по телу проехались изнутри. Каждая кость ныла отдельно. Шея горела вокруг амулета, и пальцы не слушались. Она успела сесть на край койки, и её сразу вывернуло. Горько, пусто, спазмами, ведь завтрака не было. Было только то, что осталось от боли.

В двери никто не постучал. К воде её довели уже потом, коротко и молча.

Теперь, в столовой, Тина медленно обвела взглядом ряды. Искала ту молодую женщину из-за стекла. Ту, что кричала, пока на ней меняли диски. Тёмные волосы, тонкие запястья, сорванный голос. Её нигде не было. Ни за ближним столом, ни у стены, ни в очереди с подносами.

Айлин сидела напротив и смотрела не в тарелку — на неё. Слегка прищурившись, будто наконец что-то осознала.

— Тебя водили к профессору, — сказала она негромко. И это был не вопрос.

Тина кивнула, но даже кивок отозвался болью.

Айлин подвинула к ней свой стакан с водой.

— Пей. Медленно. После первого раза во рту остаётся привкус железа.

Тина сделала глоток. Вода была прохладной и безвкусной.

— А тебя? — тихо спросила Тина.

Айлин сразу замолчала и опустила взгляд.

Тина подняла на неё глаза.

— Тебя тоже пытали?

Айлин не ответила. Только сжала пальцы на краю подноса. Костяшки побелели. Обруч на её шее казался старше, чем весь остальной мир.

Тина поняла и без слов.

— Как часто они это делают?

Айлин долго молчала. Потом пожала плечом — коротко, почти равнодушно. Только глаза оставались тусклыми.

— Поначалу часто. Пока ты ещё «интересная». Потом реже. Привыкаешь. Тело привыкает. Голова — хуже. А некоторые… не возвращаются к ужину. Сначала думаешь, их перевели. Потом перестаёшь думать.

Тина вцепилась в край стола. Тревога поднялась разом, густая, тошнотворная. Ужас пришёл следом — уже не детский, настоящий. Здесь можно было исчезнуть между завтраком и ужином. Здесь боль называли циклом, а привыкание к ней — нормой.

— Меня будут водить снова, — прошептала она.

Айлин не стала врать.

— Будут. Ты свежая.

Ночь прошла словно в бреду. Тина почти не спала. Каждый раз, закрывая глаза, слышала чужой крик из-за стекла и свой собственный — уже неотличимый от него.

Утром дверь открылась слишком рано. Пришли те же двое. Тот же коридор вниз. Тот же запах спирта и нагретого металла. Тина шла, чувствуя, как подгибаются колени. В голове билась одна мысль: не кричать. Не давать им чувствовать её страх, её слабость, не звать его…