Лионнетта и Кокерико

«Кто же может помешать этому, если вы согласны?»

Тогда я рассказала, что отец и мать всегда говорили мне: корона мешает счастью в жизни, — и наверняка не согласятся на такой союз.

«Подождите несколько дней, — сказал он, — и я объясню, как смягчить их суровость. Если вы меня любите, вы поможете её преодолеть. Но не переставайте приходить сюда: от этой милости зависит моя жизнь. Со мной вам нечего бояться, прекрасная Лионнетта. Нет ничего чище моей любви, и я призываю в свидетели божества этих лесов: я всегда буду уважать вашу добродетель».

Он протянул мне руку, я подала свою и, подобно ему, поклялась любить его вечно — если вы согласитесь. Мне захотелось взглянуть на его руку: рана зажила. Как я обрадовалась! Я ушла, пообещав вернуться и ничего вам не говорить, пока он не позволит. Его образ так завладел мной, что мне казалось: я живу лишь тогда, когда близится час нашей встречи. Ничто, кроме него, больше не радовало меня; чем чаще я его видела, тем сильнее желала увидеть вновь. Он чувствовал то же. Он прелестен, матушка, и, увидев его, вы не могли бы не полюбить его. Три месяца прошли в этом сладостном согласии — и вот величайшее несчастье! Сегодня утром он сказал, что должен на несколько дней уехать по неотложным делам, единственная цель которых — обеспечить наше счастье. Я ещё не знала, что значит лишиться его присутствия, и почувствовала такую же боль, как он. Он был безутешен, но всё же уверял, что

скоро вернётся и ещё больше, чем я, жаждет довершить своё счастье. Я вся обливалась слезами. Наконец пришёл час расставаться. Я сняла ожерелье и завязала его у него на руке.

— О небо! Что вы наделали, дочь моя! — вскричала Фила. — Мы погибли, и спасения нет!

С этими словами она повалилась на землю и огласила пещеру криками. Испуганная Лионнетта поднялась ей помочь.

— Что с вами, матушка? — восклицала она. — Какое отношение к вашему горю может иметь такое незначительное ожерелье?

— Я оплакиваю вас, дочь моя, — отвечала Фила. — Ваше счастье зависело от сохранности этого несчастного ожерелья.

Тогда она пересказала слова Тигрелины, сказанные Мюлидору, и не утаила, что Лионнетта — принцесса, добавив, однако, что больше ничего не знает. Лионнетта, от природы обладавшая возвышенной душой, не была поражена этой новостью.

— Что ж, матушка, — сказала она, — чем больше вы убеждаете меня в знатности моего рождения, тем мужественнее должна я переносить предсказанные бедствия. По правде сказать, я мало в них верю. Единственное несчастье для меня — разлука с любимым пастухом и его злополучное имя, которое заставило меня против воли от него бежать. Иного горя я не знаю.

— Что вы говорите, дочь моя? — спросила старуха. — Его имя заставило вас бежать? Объясните эту загадку: я ничего не понимаю.

— Ах, это-то и приводит меня в отчаяние! — сказала Лионнетта. — Едва я завязала ожерелье у него на руке, как он поцеловал мне руку с таким восторгом, что моё горе на миг утихло. «Да, прекрасная Лионнетта, — сказал он, — вы на всю жизнь привязываете к себе счастливого принца Кокерико». Едва он произнёс своё имя, которого прежде мне не называл — он хотел, чтобы я всегда звала его своим пастухом, — как меня охватил ужас, и я бросилась прочь со всех ног. Он побежал за мной, звал меня, но я не могла обернуться. Невидимая сила словно заставляла меня удаляться. «Дорогая Лионнетта, куда вы? — кричал он. — Это ваш пастух, это Кокерико вас зовёт!» Я бежала ещё быстрее. Наконец он скрылся из виду: то ли я свернула на незнакомые ему тропинки, то ли он побоялся рассердить меня дальнейшим преследованием. Я пришла сюда в таком смятении, что едва смогла скрыть его от вас. Остальное вы знаете, матушка. Вот всё, что случилось. Тысячу раз прошу простить меня за то, что я так мало воспользовалась вашими мудрыми наставлениями. И хотя своим рождением я обязана, по-видимому, могущественным государям, я никогда не перестану вам повиноваться.

Когда Лионнетта заканчивала рассказ, вернулся Мюлидор. Ему сообщили о происшествии. Старик был в величайшем страхе перед последствиями утраты ожерелья; он не решился даже пойти за советом к Тигрелине, чьё повеление было так явно нарушено. Они решили ждать, что судьба назначит принцессе, и убеждали её забыть молодого человека. Но скорее им удалось утешить её в разлуке: несмотря на печаль, она находила отраду в их беседах.

Так прошло два месяца. Однажды ночью, когда все крепко спали, удар грома внезапно разбудил их: казалось, пещера вот-вот обрушится. Они вскочили, но не успели прийти в себя. Безобразная фея в чрезвычайно богатом наряде коснулась их своей палочкой, превратила в двух львиц и льва и в одну минуту перенесла в лес тигров. Там она их оставила и исчезла.

Кто мог бы выразить изумление мудрого старика и горе его жены! Но печаль принцессы была ещё мучительнее: она винила себя в несчастье этих добрых людей. Более всего терзало её то, что, лишившись речи, она не могла их утешить. Нынешняя беда на миг заслонила в её мыслях принца Кокерико. Но когда она подумала, что, встретив его, испытает лишь страх или останется им не узнана, то зарычала так страшно, что весь лес отозвался эхом. Бедные спутники подошли, стараясь её успокоить. Её скорбь только усилилась при виде того, что они не могут ни понять её, ни заговорить с ней. Все трое стонали; наконец каждому пришло в голову отправиться к фее, хотя сообщить друг другу это намерение они были не в силах. Лев первым пошёл по дороге, обе львицы последовали за ним. Но тигры преградили им путь, не причиняя, впрочем, вреда. Убедившись в бесплодности своих попыток, они поняли, что так приказала фея. Тогда они углубились в лесную чащу и с великой печалью улеглись на прекрасной зелёной траве, заменившей им постель. В этом месте они провели немало времени, а фея так и не показалась. Однако она позаботилась об их пропитании: один из тигров ежедневно приносил им пищу.