Тень под Рождество

Я стою у барной стойки в легком льняном платье, босиком, устав от каблуков, с бокалом розового вина в руке. И тут появляется он. В белой рубашке с закатанными рукавами, с улыбкой, от которой, кажется, становится еще теплее. Джек в своем репертуаре. Кажется, он не меняется с детства. Хотя и тогда мы в основном пересекались на мероприятиях, где подобное выражение лица обязательно...

Хотя, впрочем, к чему этот экскурс?

— Лола фон Клермон, какая приятная встреча, — говорит он, целуя мне руку. — Хотя моя матушка столько говорит о твоей галерее, что мне кажется — мы вместе постоянно. Ох, уж эта ее фиксация на возвышенном.

— Ваше Высочество, — отвечаю я и пытаюсь сделать изящный реверанс, но бокал в руке и легкое головокружение от вина мешают мне сохранить грацию.

Джек тут же смеется. Громко, искренне, без тени придворной сдержанности. В этом смехе нет принца — только человек. Наверное, им он и подчиняет всех вокруг себя. Его хочется слушать. Он заразителен.

— Хорошо, что мы одни, — говорит Джек, все еще улыбаясь. — Иначе нас бы тут же отчитали за такой реверанс.

— Все дело в вине, — признаюсь я. — Обычно я гораздо грациознее. И прекрасно танцую. Вспомни последний прием... Где мы виделись? Кажется, у Кэти. А это вино… хоть и вкусное, но коварное. И, возможно, неправильное.

Болтовня от легкого опьянения уже не фильтруется. Плохой знак, Лола...

— В таком случае позволь танец? Надо освежить память, — вдруг спрашивает Джек.

Но вокруг же все свои. И я позволяю себе расслабиться. В конце концов, не зря же приехала отдыхать от столицы на юг.

Мы танцуем прямо на террасе, под шум цикад и далекую музыку. Ладонь Джека уверенно лежит на моей талии. Он умело ведет. А я невольно вспоминаю, что если мужчина хорошо танцует, то и в постели все должно быть неплохо.

Черт, Долорес фон Клермон! Снова не те мысли!

— Ты действительно грациозна, Лола, — вдруг говорит Джек, не отводя взгляда. Его ладонь на моей спине чуть сжимается, и я чувствую тепло даже сквозь тонкую ткань платья.

— Я же говорила! — не скрывая торжества, заявляю я.

Он улыбается не той светской улыбкой, которую видят гости на приемах, а той, что появляется, когда ты смотришь на человека в более интимной обстановке. В кругу друзей. В тени приемов, когда вы шепчетесь о чем-то.

И вдруг Джек мягко, но уверенно разворачивает меня вокруг своей оси — один полный оборот. Мои волосы развеваются, льняное платье касается его брюк.

Когда я снова оказываюсь лицом к лицу с ним, мы уже слишком близко. На расстоянии вздоха. На расстоянии поцелуя.

— Тогда у меня есть идея: давай сделаем правильное вино, — лукаво предлагает Джек.

— Что? — шепчу я, хотя слышала каждое слово.

— Прямо здесь, — говорит он, не снижая голоса, но приближаясь еще ближе. — Из того винограда, что висит на беседке.

Я чувствую его дыхание на щеке. Легкое. Теплое. Пахнущее розовым вином и летом.

Наверное, пора вспомнить, что я леди фон Клермон. Что меня учили держать дистанцию, особенно с принцами, особенно на чужих виллах, особенно после второго бокала. А в этом случае и вовсе третьего.

Но мне этого совершенно не хочется. Наоборот — хочется ближе. Хочется смеяться. Хочется забыться и отдохнуть. И почему бы не в обществе принца-ловеласа? Ведь все происходящее на юге летом останется здесь же...

— Ты серьезно? — переспрашиваю, хотя уже смеюсь и понимаю, что он может. — Мы что, будем месить его босыми ногами, как в фильмах?

Джек наклоняется чуть ниже, и в его голосе — вызов, флирт и что-то большее:

— А почему бы и нет? Мы уже нарушили весь протокол: танцуем без оркестра, без разрешения, ты босиком… и слишком приятно близко. — Он делает паузу, почти касаясь губами моего виска. — Осталось только испачкаться в соке.

Я смеюсь. И сдаюсь.

— Кто я такая, чтобы возражать Его Высочеству?

Он не отвечает. Просто берет мою руку и ведет куда-то. Явно не к здравому смыслу.

***

Джек с закатанными до локтей рукавами и растрепанными от ветра волосами, тащит за собой старую деревянную бочку.

— Нашел! — торжествующе объявляет он. — Теперь осталось только виноград.

Я смеюсь, стоя босиком на горячих плитах террасы, держа в руках два грозди темно-фиолетовых ягод, сорванных с беседки.

— Ты уверен, что это съедобно? А не декоративное растение для красоты?

— Все съедобно, если хочется достаточно сильно, — парирует он, кладя виноград в бочку. — Особенно если за этим последует поцелуй.

— Не так быстро, Ваше Высочество, — нарочито серьезно произношу я, а потом бросаю в него ягоду. Джек ловит ее ртом — медленно, с ухмылкой. — Провокатор и нахал, — бормочу я, но уже подхожу ближе.

— Ну что, мадам художница, готова к трудовым подвигам? — Джек указывает на бочку. — Первый урожай Эльдонии. Или, по крайней мере, этого двора.

Я закатываю платье до колен, перекидываю волосы через плечо и ступаю в бочку.

— Ой! — вскрикиваю, когда прохладный, упругий виноград хрустит под ногами. — Кажется, он живой!

Джек смеется и забирается следом. Его ступни касаются моих — липкие, теплые, скользящие в соке.

— Вот теперь это искусство, — говорю я, стараясь держать равновесие, но Джек придерживает меня за талию.

Мы месим виноград, как дети: брызги сока летят на щиколотки, лодыжки, одежду. Джек поднимает ногу, специально разбрызгивая, а я отвечаю тем же. Смех льется легко, как вино, которого у нас еще нет.

— Представляю, как королева отреагирует, если узнает, что ее сын мажется виноградом в чужом саду, — говорю я, пытаясь быть серьезной, но голос дрожит от смеха.

— А ты не расскажешь, — отвечает он, и его пальцы слегка сжимают мою талию. — Ты же не из тех, кто выдает принцев.

— Принцем ты тут сейчас и не пахнешь, — замечаю я, глядя на его испачканную рубашку. — Скорее… разбойником.

— Тогда мне нет смысла играть в манеры, украду у тебя поцелуй, как полагается разбойнику.

Слова повисают в воздухе. Смех стихает.

Он смотрит на меня с таким желанием, восторгом. Словно я при параде, а не девушка, которая стоит с ним в бочке, вся в соке с растрепанными волосами и босыми ногами.

Не отвечаю. Просто смотрю.

И он наклоняется. Проводит руками по моим щекам.

Первый поцелуй — сладкий. От винограда. От лета. От вина. И я прижимаюсь ближе. Руки Джека, все еще пахнущие землей и ягодами, спускаются, обнимают меня крепче. Поцелуй становится жарче. Таким, что я подчиняюсь и больше приоткрываю рот навстречу языку.

Джек, словно пьет вино с моих губ, наслаждается, смакует. Прикусывает. Не дает отдышаться. Сок стекает по моим ногам, платье прилипло к коже, волосы растрепаны.

Язык касается моего уверенно, властно. Чувствую под ладонями напряженные мышцы его спины через тонкую ткань рубашки, влажную от пота и сока, и прижимаюсь бедром к его бедру, нахально трусь, ощущая возбуждение в его брюках.

Джек прикусывает нижнюю губу, и я вскрикиваю, тихо, в самую щель между нашими губами. От этого звука Джек отстраняется, и его рука соскальзывает ниже — к бедру, под мокрую ткань платья, поднимая ее чуть выше, чтобы лучше ухватиться. Мои пальцы зарываются в его волосы. Они липнут к ладоням от виноградного сока, но мне все равно. Я тяну Джека ближе, глубже, требуя большего.

И понимаю, что хочу наплевать на все.

И не вижу к этому никаких препятствий.

Лето. Жара. Отдых. Почему бы не скрасить это время с принцем, который тоже хочет тебя?

Мы идем в спальню под немигающим, устремленным вниз взглядом телохранителя. Едва за нами закрывается дверь, Джек тут же целует меня. Пылко. Нетерпеливо. Его пальцы расстегивают платье, но в голове у меня всплывает совершенно несексуальный вопрос.

— Он будет все это время стоять у двери? — выдыхаю я между поцелуями.

Вроде бы так и положено: телохранители остаются у входа, даже когда их подопечные в компании «своих». И неважно речь о вечеринке или спальне.

— Только не говори, что хочешь, чтобы он присоединился, — смеется Джек, и в его голосе слышатся вызов и лукавство.

С притворным возмущением бью его в грудь, но он мгновенно ловит мою руку, ловко разворачивает и прижимает спиной к себе, а потом — к стене. Чувствую тяжесть его тела, жар кожи, влажные поцелуи, скользящие по шее… И не могу сдержать стон.

— Так мне нравится больше, Лола, — шепчет Джек, прикусывая мочку моего уха, а его рука скользит по внутренней стороне моего бедра, поднимаясь к трусам. — Хотя я не против экспериментов.

Джек прижимается бедром к моему, давая почувствовать, насколько он возбужден. Я откидываю голову ему на плечо, закрываю глаза и позволяю себе быть слабой. Позволяю ему вести.

Черт. Я и сама, кажется, не против…

Завтра все можно списать на вино и жаркое солнце, ударившее в голову.

Или в другой раз?

Не отвечаю. Не могу. Мысли обрываются. Слова растворяются где-то между вдохом и стоном, между пульсом в висках и жаром, разливающимся по венам. Его теплые, липкие от виноградного сока пальцы сначала лишь касаются промежности, исследуют, а потом проникают.

Медленно.

Издевательски.

Один палец — глубоко, уверенно, с легким изгибом, от которого я резко втягиваю воздух. Второй — следует за ним, чуть позже, когда мое тело уже дрожит от одного ожидания. Джек знает, как двигаться: не спеша, но при этом будто бы выжимая из меня все.

Его ладонь прижата к моему бедру, наверное, чувствует, как я теряю опору. Колени действительно подкашиваются. Впиваюсь пальцами в его плечи, цепляюсь за ткань рубашки, за кожу под ней, за что угодно, лишь бы не упасть. Но он крепко меня держит, не давая увеличить расстояние, которое выбрал.

— Джек… — только и выдыхаю я.

Он тут же целует меня более страстно, будто хочет заглушить любой звук, который я могу издать. Его язык вторгается в мой рот с той же уверенностью, с которой его пальцы вторгаются в мое тело.

Его движения становятся чуть настойчивее, чуть быстрее — все еще медленные, но теперь с четким ритмом, который заставляет мое дыхание сбиваться. Я чувствую, как внутри все сжимается, как напряжение нарастает, как тело подчиняется ему без единого возражения. Таю — не метафорически, а буквально: мышцы ослабевают, разум растворяется, остается только ощущение его пальцев, его губ, его тяжелого дыхания у моей щеки.

А потом он слегка меняется угол… и я издаю тихий, дрожащий стон, который он тут же ловит своим ртом.

— Вот так, — шепчет он, почти не размыкая губ. — Дай мне все, Лола.

И я отдаю. Но тут же жалею об этом. Потому что чувствуя, что вот-вот мне должно стать лучше, Джек поднимает меня, и я недовольно что-то бормочу, но все равно обвиваю ноги вокруг него. Рубашка Джека сползает с него. Избавлюсь от нее, как только он освободит руки! Джек несет меня к кровати, и меня кроет от нетерпения.

Когда падаю на прохладные, пахнущую чем-то цветочным простынь, Джек нависает надо мной, все еще в этой проклятой рубашке, испачканной виноградным соком. И я ее снимаю. Сдергиваю так, что летят пуговицы.

Они с шумом разлетаются в разные стороны, звонко падают на пол, и Джек на миг замирает, глядя на меня с таким выражением, будто я только что совершила нечто куда более дерзкое, чем сорвать с него рубашку.

— Видимо, ты действительно не против экспериментов, — говорит он, голос хриплый, почти ломающийся от напряжения.

— Потянешь? — с вызовом спрашиваю я и тянусь вперед, чтобы провести ладонями по его обнаженной груди. Она горячая, влажная, покрытая тонким слоем пота и виноградного сока. Его кожа пахнет солнцем, солью, лавандой из сада и чем-то еще — чем-то первобытным, что заставляет мое тело отзываться без единого раздумья.

Джек дерзко улыбается, приспускает брюки и достают презерватив. После чего удобнее устраивается между моих ног.

И входит.

Медленно.

Глубоко.

Безжалостно.

Я запрокидываю голову, чувствуя его всем телом. Джек погружается в меня целиком и потом начинает двигаться. Уже не спеша. Снова издевается.

— Джек… — выдыхаю я.

Черт.

Прибавь темпа! Перестань мучать. Возьми! Но вместо этого он все прекращает, явно наслаждаясь моим изнеможением.

Но он только усмехается, явно чувствуя это настроение, и целует меня. Сначала губы: мягко, почти нежно, будто измываясь над контрастом между этой нежностью и тем, что творит его тело. Потом — шею: горячими, влажными поцелуями, оставляющими следы. Потом — скулы, виски, ухо...

И потом — ниже.

Его губы находят мою грудь, скользят по коже, пока не накрывают сосок. Джек не просто целует — он берет. Легкий укус, затем — теплый, влажный круг языка, и я резко выгибаюсь, впиваясь ногтями в его предплечья. Царапаю, не сдерживаясь. Не могу. Он снова входит. Его движения — пытка. Так близко, и все же — не то. Не все.

Его бедра продолжают двигаться. Ритмично, уверенно, без спешки. Каждый толчок заставляет меня тяжелее дышать, заставляет бедра подниматься навстречу, искать, требовать. Мои ноги обвивают его талию крепче, будто пытаются удержать его здесь, в этом мгновении, навсегда. Я прижимаюсь к нему всем телом, грудью, животом, бедрами, и все равно чувствую: этого мало.

— Ты… — начинаю я, но голос ломается.

Он поднимает голову, смотрит на меня. Его глаза светлые, наглые.

Хочется и переспать с ним, и врезать ему.

— Что, Лола? — невинно спрашивает Джек.

Не отвечаю. Просто тяну его за волосы и жадно, отчаянно целую.

Он понимает.

И ритм становится четким, жарким, почти жестоким. Кровать скрипит под нами, простыни сбиваются. Джек не просто берет меня — он владеет.

Каждым моим вдохом, каждым дрожащим выдохом, каждой мыслью, что пытается вырваться из головы, но тонет в жаре его прикосновений. Его пальцы впиваются в мои бедра, придерживая, направляя, не позволяя уйти, хотя я и не хочу.

Чувствую, как его мышцы напрягаются под моими ладонями, как дыхание сбивается в хриплый ритм, как его лоб прижимается к моему.

Отвечаю тем же — резким движением бедер, царапаньем ногтями по его спине, стоном, который он ловит губами.

Рука Джека скользит под мою поясницу, приподнимает меня чуть выше, и я чувствую, как он уходит глубже. Настолько глубоко, что в груди вспыхивает напряжение, острое, пульсирующее, и я понимаю: я уже на грани.

— Смотри на меня, — требует Джек, и я открываю глаза.