Эффект приманки

Марго Эрванд

Эффект приманки

Глава 1

14 сентября 2020 года

Я одновременно ждала и боялась того момента, когда, подойдя к настенному календарю, смогу зачеркнуть эту дату. День, когда Селена Рейс, мой лечащий врач, пообещала подписать документы на выписку. День моего выхода из психиатрического отделения Белвью, куда меня поместили сразу после того, что случилось.

Я выпустила всю обойму в человека, напавшего на меня в моей квартире. Рука не дрогнула ни разу. Я нажимала на спусковой крючок снова и снова, пока не услышала пустые щелчки. Пока не стало тихо. В тот момент я была уверена, что поступаю правильно. Более того, я хотела этого, жаждала всем своим существом. Внутри меня не осталось ничего, кроме холодной, сосредоточенной решимости уничтожить его любой ценой. Или я, или он.

Но все изменилось, стоило только заглянуть под маску. И тогда мой мир рухнул... вновь.

Ник Росс прошел со мной через все возможные стадии отношений: он был другом, возлюбленным, гражданским мужем, бывшим и, наконец, снова просто другом. Но никогда не был врагом, никогда не был человеком, которого мне стоило бы опасаться. И все же именно он в тот день, надев на себя все черное, напал на меня со спины и повалил на пол. Именно он выкручивал мне руки, заставляя с ужасом смотреть в зеркало и наблюдать, как он будет уничтожать мое тело.

У меня было право схватить пистолет. У меня были все основания стрелять. У меня были причины выпустить в него всю обойму.

Стук в дверь возвращает к реальности. А появление в комнате доктора Рейс и вовсе требует от меня максимального контроля не только над мыслями, но в первую очередь над эмоциями.

— Как настроение, Джен? — спрашивает она, бегло сканируя глазами заметно опустевшее пространство, прежде чем остановить взгляд на мне.

Этот дежурный вопрос доктор Рейс задавала мне на протяжении всех дней, однако сегодня он воспринимается иначе. Звучит так, словно теперь ее интересуют не ночные кошмары и не те выводы, к которым я пришла после нашей последней сессии, а что-то совсем иное.

— Со мной все будет хорошо, — осторожно отвечаю я, мысленно отбрасывая сомнения, что скребутся где-то на задворках сознания.

Запихиваю в сумку пижаму и остальные вещи, разложенные стопками на кровати. Мне нужно занять руки, иначе она точно заметит дрожь в пальцах. А этого допустить нельзя. Я не выдержу еще одного разговора, еще одного понимающего взгляда.

Несмотря на жесткость, Селена Рейс — отличный специалист. Мне есть за что ее благодарить: она слушала меня и не давила, была рядом и поддерживала, пыталась разложить мой хаос по полочкам. Она сделала для меня много, но дальше я должна идти одна. Для нее в произошедшем нет загадок: все понятно и логично. Но мой разум упрямо сопротивляется, отказываясь принимать на веру выводы, которые звучат так уверенно и четко.

Для них всех Ник Росс был угрозой, насильником и мерзавцем. И только я одна до сих пор вижу в нем жертву, такую же, как и я.

— Так все и будет. Главное — следуй рекомендациям: вовремя принимай лекарства и не пропускай наших встреч, — говорит доктор Рейс. — Тебя уже ждут внизу. Я пришла только попрощаться и напомнить: ты можешь звонить мне в любое удобное время, когда почувствуешь, что тебе это нужно.

Не думаю, что она говорит такое каждому своему пациенту. Но я только коротко киваю. Внутри поднимается смесь благодарности и тревоги.

— Спасибо за все, — выдыхаю я и, подхватив дорожную сумку, выхожу за дверь палаты. Эта палата последние сто двадцать восемь дней была для меня все равно что одиночной камерой в тюрьме.

***

Пока я лежала в больнице, у меня было немало посетителей. Чаще всего, конечно, приходили родственники, иногда заглядывала Джесс и, разумеется, Кевин. Я почти уверена, что он приходил с самых первых дней, как я здесь оказалась. Наверное, сидел рядом, говорил что-то, держа за руку. Но память сохранила лишь те визиты, что случились за последний месяц. Все остальное превратилось в пустоту, черную дыру с редкими вспышками: обрывки фраз, неясные силуэты — ничего цельного, за что можно было бы зацепиться и восстановить прошлое.

Мы так и не поговорили о том, что случилось. Ссора? Недопонимание? Я до сих пор не знаю, что в действительности это было. Недосказанность встала между нами прозрачной стеной.

Что-то подобное я испытываю и сейчас, когда оказываюсь в большом и шумном холле больницы среди десятков людей. Все вокруг движется, звучит — а я будто замираю на месте, пытаясь выхватить взглядом лицо моего брата Винсента, но вместо него встречаюсь глазами с Кевином. И в этот же миг все внутри сжимается от странной тоски и тихого, почти стыдного чувства разочарования.

— Мерида, — приветствует он, заключая меня объятия.

Прозвище, которое он дал мне еще семь лет назад, уже давно звучит нелепо и совершенно не соответствует мне. Во мне не осталось и капли от той храброй и отчаянной воительницы из мультфильма. Да и отражением в зеркале — бледным осунувшимся лицом, с серыми глазами и спутанными рыжими волосами до плеч — я совсем не похожа на ту буйную девушку с огненной копной. И все же я не одергиваю его. Вероятно, как и Кевин, продолжаю цепляться за ту версию себя, которой когда-то была. За смелую, отважную и невероятно уверенную в себе Мериду.

Взяв мою сумку, он обнимает меня за плечи и ведет к выходу. Я не сопротивляюсь, но от его ладони на плече кожа покрывается мурашками. Тяжелое, слишком уверенное прикосновение, почти собственническое ощущается неуместным и неправильным.

Может, мы с ним все же успели поговорить о том, что случилось между нами?

Мысль не успевает окрепнуть, потому что мы выходим на улицу. В клинике мне тоже разрешали выходить во внутренний двор и на общий балкон, но одно дело стоять там под чужими взглядами и следовать жестким требованиям и совсем другое — сделать шаг за порог, не беспокоясь о правилах и разрешениях. Свободной.

От этого слова у меня кружится голова. Первые сутки после того, что произошло в моей квартире, я была уверена: дальше будет только тюрьма. И это казалось правильным и логичным. Так и должно было быть, но все повернулось иначе. Мои действия признали самообороной. Формально я не виновна.

Формально.

Сто двадцать восемь дней в психиатрическом отделении, сотни уколов, бесконечные разговоры, тесты и наблюдения, чтобы доказать: я не опасна. Ни для общества, ни для самой себя. И вот теперь, оказавшись по другую сторону от больничных стен, я чувствую себя по-настоящему растерянной. Действительно ли я готова к этому?

— Не холодно? Может, мою куртку наденешь? — спрашивает Кевин.

Кажется, только в этот момент я осознаю, что над головой у нас висят тяжелые грозовые тучи и прохладный воздух уже давно пробрался под мою футболку. Но я уже вижу его старый темно-зеленый мустанг, припаркованный всего в нескольких футах от нас. Поэтому качаю головой и тут же спрашиваю:

— У Винса все в порядке?

— Да. Он хотел сам тебя встретить, но я смог с ним договориться. — Кевин подмигивает, и на его лице появляется самодовольная улыбка.

Еще одна странная деталь, которой у меня нет объяснения. Но вместо того чтобы начать задавать вопросы, я лишь пожимаю плечами и молча опускаюсь на пассажирское сиденье. Кевин захлопывает дверь, отрезая меня от больничного двора и всего, что я теперь могу оставить позади. И только тогда до меня доходит: я упустила не только месяцы своей жизни, но и тот момент, когда мой родной брат стал настолько близок с Кевином, что они смогли так легко решить, кто будет забирать меня из больницы.

Глава 2

Я поняла, что мы едем не ко мне, когда Кевин не повернул на север, к Первой авеню. Решив, что он, вероятно, объезжает пробку или какие-то ремонтные работы, я молча смотрела в окно. Но машина продолжает уверенно идти вниз по Манхэттену, оставив позади Четырнадцатую и Канал стрит, и впереди маячит въезд в тоннель Хью-Кэри. И я уже не могу делать вид, будто ничего не замечаю.

— А куда мы едем?

— Домой, — говорит Кевин, голосом, который не подразумевает возражений. Однако заметив мою растерянность, поясняет: — К твоим родителям.

Я бы, конечно, предпочла оказаться в своей квартире, но, наверное, так действительно лучше. Мне нужно еще немного времени, чтобы подготовиться к встрече с прошлым. В разговорах с доктором Рейс я нередко мысленно возвращалась туда: представляла, как пью кофе на кухне, читаю сообщения, сидя за барной стойкой, смотрю новости, растянувшись на диване, и неизменно засыпаю под ругань соседей. В больнице все это казалось чем-то бесконечно далеким, почти нереальным. Но вот я больше не «особенная пациентка» доктора Рейс и меня по-настоящему пугает возвращение в собственную квартиру.

Шесть лет назад мы с Ником арендовали ее как свое первое общее жилье на Манхэттене. Но уже через три месяца меня в ней изнасиловали. Еще через три Ник ушел с чемоданом в руках. А всего четыре месяца назад он напал на меня, и я до сих пор не уверена, что знаю почему. Но тогда я просто выпустила в него всю обойму. Будь я хоть на малую толику так увлечена эзотерикой, как мои пациенты, вероятно, посчитала бы это все роком судьбы, но я сделана из другого теста и точно знаю: это не так.

— Я хочу прочитать материалы дела, — говорю я, грубо перебивая Кевина.

Когда мы съехали в туннель он начал рассказывать о том, как делал ремонт дома во время локдауна. Но я быстро потеряла интерес и почти не слушала.

— Ты же знаешь, дело уже в архиве, — отвечает он после паузы.

Это просто отговорка. Я молчу, а потому неловкая тишина, едва повисшая в машине, снова заполняется его торопливой и эмоциональной речью, словно я ни о чем не спрашивала.

— ...теперь, когда мама переехала к Кристал, чтобы быть поближе к внукам, думаю, смогу закончить кухню уже через месяц. Надо перестроить эту холостяцкую берлогу в дом, где можно будет строить семью, а пока...

— Мне нужны все материалы по этому делу, — повторяю я, стараясь звучать тверже и уверенней.

— Мерида, перестань. Это плохая идея.

— Ты сможешь мне помочь или...

— Не нужно этого делать, — перебивает меня Кевин, сжимая руль так, словно это ядовитая змея, которую он боится выпустить. — Дело закрыто, все остальное не имеет значения.

— Для кого не имеет значения? Для тебя? Для копа, который вел это дело? А может, это не имеет значения для матери, которая потеряла единственного сына? Для кого, черт подери, это не имеет значения? — срываюсь я, чувствуя, как все внутри звенит от эмоций, и глаза слишком быстро наполняются слезами.

Кевин молчит, напряженно глядя на дорогу. И я отступаю, отворачиваюсь к окну, заставляя себя дышать медленно и ровно. Очевидно, я выбрала не лучший момент для этого разговора, но назад я уже не сверну.

— Помнишь, ты мне как-то сказала, что не можешь начать новую книгу, пока продолжаешь барахтаться в предыдущей, — говорит Кевин, бросая на меня короткий взгляд. — Ты закрыла эту книгу. У тебя получилось....

Что? Я прекрасно помню не только эти слова, но и то, в каком контексте я их говорила. Это случилось в прошлом году, когда Кевин просил меня дать нам шанс быть не просто друзьями, но кем-то большим. Я действительно обещала ему подумать об этом предложении, но не раньше, чем найду и уничтожу ублюдка, сломавшего мне жизнь. И то, что он вспомнил этот разговор сейчас, может говорить только об одном. Он убежден в том, что Ник и есть тот самый ублюдок, напавший на меня почти шесть лет назад.

Момент прозрения сравним с резким и болезненным ударом по голове, от которого звенит в ушах и на секунду темнеет в глазах. Так вот что значили все эти странные улыбки, настойчивые прикосновения, слова с подтекстом... Кевин уверен, что теперь, когда Ника больше нет, я смогу наконец начать новую книгу. И он даже не пытается скрыть свои ожидания и уверенность в том, что именно ему суждено сыграть в ней главную роль.

Разочарование и боль затапливают грудь.

— Это имеет значение для меня, — почти шепотом говорю я, глядя перед собой. — Я убила человека...

— Давай кое-что проясним, — жестко останавливает меня Кевин. — Во-первых, это была самооборона, он на тебя напал в твоей квартире. Во-вторых, он пытался тебя изнасиловать... Черт возьми, я не просто так подозревал его. Все это время... это был он!

— В этом и проблема, — выдыхаю я, внезапно ощущая дикую слабость в теле. — Я уверена в том, что все это чудовищная ошибка...

***

Остаток пути мы проводим в тягостном молчании, и к тому моменту, как Кевин паркуется возле дома моих родителей, напряжение в салоне становится по-настоящему невыносимым. Возможно, стоило бы все выяснить сейчас, когда мы не движемся в потоке на хайвее, а спокойно стоим у обочины, но мама с папой появляются в дверях дома и, не сговариваясь, словно по команде, мы выходим из машины. Я была уверена, что Кевин захочет лично отвезти меня домой и, вероятно, продолжить эту тяжелую беседу, но боковым зрением замечаю, как он достает с заднего сиденья мою дорожную сумку.

Ну что ж, может, так даже лучше.

— Джени, ну наконец-то, девочка моя, — говорит мама, заключая меня в крепкие объятия. И только уткнувшись мне в шею, тихо, едва слышно добавляет: — Все будет хорошо. Мы рядом. Мы со всем справимся.

Ее слова должны были ощущаться как поддержка, но от такого твердого «мы» я напрягаюсь. В мысли просачивается тревожное сомнение, но так и не успевает оформиться, потому как я уже оказываюсь в уютных объятиях отца, а следом — Винсента и Лии. А когда мою шею обвивают маленькие цепкие ладошки близнецов, заметно подросших и потяжелевших, безграничное и всепоглощающее счастье переполняет меня, отметая в сторону неясные сомнения.

— Ну что вы в дверях стоите, пойдемте в дом, — нарушает наше суетливое приветствие голос Винсента. — Все давно готово, так что марш мыть руки и за стол.

То, с какой серьезностью он пытается всех организовать, вызывает улыбку. Я краем глаза замечаю, как мама легко шлепает его по руке и, притворно хмурясь, ворчит:

— Дома у себя командовать будешь.

Лия, переглянувшись с Кевином, тихо усмехается и поясняет, что это у него такая «коронная фраза» в воспитании мальчиков. Кевин в ответ что-то шутит, и между ними тут же завязывается разговор, словно они знакомы уже много лет. Я делаю несколько шагов вперед, проходя вглубь дома, и вдруг ощущаю себя окутанной тишиной и теплом этого места. На первом этаже есть ванная комната, и руки можно помыть также на кухне, но я не могу отказать себе в удовольствии подняться наверх.

Стены вдоль лестничных пролетов с самого детства были увешаны фотографиями. Когда-то на них почти везде были мы с Винсентом, теперь таких снимков осталось только три. С остальных на меня смотрят лица племянников-близнецов — Дэни и Лео. Я останавливаюсь и несколько секунд разглядываю тот, что был сделан в прошлом году на Рождество. Мы все вместе улыбаемся в камеру так искренне, словно счастье — это что-то гарантированное. Тогда никто из нас и подумать не мог, каким окажется это «счастливое будущее».

Взгляд скользит к Лии, к ее большому круглому животу на фото, и внутри что-то сжимается. Невольно касаюсь рукой собственного. Мой живот, как всегда, плоский и... пустой. Моргаю, пытаясь смахнуть болезненное воспоминание, но разум, словно нарочно, подсовывает другое, еще более яркое и жестокое.

Ник. Таймс-сквер. Мы встретились с ним за несколько минут до наступления Нового года. И среди тысячи людей, громким хором ведущих обратный отсчет, он протянул мне бокал шампанского и произнес: «...оказывается, есть такое интересное поверье: с кем Новый год встретишь, с тем его и проведешь!»

Болезненный спазм сжимает горло. Я качаю головой.

— Чушь, все это чушь, — шепчу я. Резко отворачиваюсь от фотографий и почти бегом взлетаю по лестнице, стараясь оставить все это позади.

Снизу доносятся приглушенные голоса, детский смех и легкий звон посуды — все это настойчиво напоминает, что я должна быть там, со всеми. В конце концов, именно я — причина того, почему мы все сегодня собрались. Но размышления о прошлом выбили меня из колеи, и теперь я в растерянности стою посреди своей бывшей спальни. Взгляд бегает по комнате в поисках воспоминаний юной и счастливой Джен, способных заглушить те, что до сих пор противно царапают горло. Мне нужно что-то светлое и бесконечно прекрасное, за что я могла бы зацепиться и не развалиться на части.

Таким местом всегда был родительский дом, а точнее, моя спальня. Мама уже несколько лет грозится переделать ее в кабинет для творчества. Однако комната до сих пор выглядит так, словно застыла во времени. Словно я вышла только минуту назад и вот-вот вернусь. Чистое покрывало, аккуратно взбитые подушки. Ряд мягких игрушек вдоль стены, немного потрепанных, но все еще преданно ожидающих хозяйку. Модные журналы, стопкой сложенные на письменном столе, и... коробки. А вот их здесь раньше не было.

Похоже, мама все-таки решилась. Спустя шесть лет она наконец приняла то, что ее дочь выросла и вылетела из гнезда. А значит, и нет нужды держать для нее комнату.

Я подхожу ближе к одной из коробок не в силах справиться с внезапным любопытством. Интересно, какое именно хобби так захватило маму, что она все-таки решилась на это? Пэчворк, вязание... или, может быть, шитье одежды?

Пальцы скользят по шероховатой, покрытой пылью бумаге, прежде чем я осторожно поднимаю вверх крышку. И на секунду просто не понимаю, на что смотрю. Внутри мои вещи.

Не похожие. Не такие же. Мои.

Я трогаю край сложенной футболки, джинсов, домашней рубашки... Догадки складываются в пугающую картину, но разум упрямо цепляется за отрицание, отказываясь принять очевидное. Сдвигаю верхнюю коробку в сторону и заглядываю в следующую. Потом еще в одну и еще. Везде одно и то же: моя одежда, постельное белье, статуэтки и прочие мелочи, которые я помню до последней трещинки. Потому что все это еще четыре месяца назад составляло мой дом, мое пространство. А теперь кто-то собрал мою жизнь и аккуратно разложил ее по коробкам.

Страх, злость и разочарование сплетаются воедино с острой, почти физической болью. В ушах гулко пульсирует единственное возможное объяснение происходящего: ясное, логичное... и совершенно невыносимое.

Нет, этого не может быть. Не может.

Начинаю пятиться к двери и наконец резко разворачиваюсь и бегу прочь. Мне нужно услышать это от других. Я хочу, чтобы они сами мне об этом сказали.

Из столовой доносятся голоса. С каждым шагом они становятся громче и яснее. Слышно, как Лия терпеливо, но с усталостью в голосе пытается разнять мальчишек, очевидно, поссорившихся из-за какой-то игрушки. Я различаю их невнятное защитное бормотание. Винс, папа и Кевин уже сидят за накрытым столом, но молчат. И в этой тишине звучит мамин голос, мягкий и уверенный.

— ...теперь она в безопасности. Давно надо было это сделать, — говорит она, появляясь в столовой с тарелкой закусок. И видимо, не замечая меня, застывшую на пороге, продолжает: — Это ее дом, и здесь моя девочка снова станет счастливой.

Мне даже не пришлось спрашивать. Вот он ответ, который я так боялась услышать.

Я бездомная.

Глава 3

20 сентября 2020 года

Вот уже неделя, как я живу в доме родителей. Вот уже неделя, как я просыпаюсь от нежного маминого голоса, а не от громкой ругани соседей. Вот уже неделя, как я забыла, что такое одиночество, потому что мама ходит за мной по пятам, предупреждая все просьбы и желания. Вот уже неделя, как мы с папой играем партию в шахматы, но никак не можем ее закончить. Вот уже неделя, как я задыхаюсь в доме, который раньше считала своим местом силы. И вот уже неделя, как я украдкой просматриваю объявления аренды жилья в надежде найти то самое.

— Прекрати это немедленно! — мамин голос нарушает приятную обволакивающую тишину утра.

Десять минут назад я налила себе чашку кофе и, воспользовавшись тем, что родители увлеченно спорили о списке покупок, незаметно выскользнула во внутренний двор. Сначала я собиралась устроиться в беседке, но солнце сделало выбор за меня. Его яркие лучи рассыпались по воде в бассейне, превращая его в дрожащую мозаику света, и это зрелище завораживало. Я пропустила лето, словно его и не было. И теперь возможность поймать хотя бы остатки тепла, почувствовать его кожей казалась чем-то почти болезненно необходимым.

Где-то на фоне мягко ворковали горлицы, а в кустах шуршали и переругивались воробьи. Но эти звуки не мешали мне наслаждаться внезапным уединением и покоем. Удобно устроившись на одном из шезлонгов, я позволила себе расслабиться. Не заметила, как перестала прислушиваться к дому, к шагам и окончательно потеряла бдительность. А теперь у меня за спиной стоит мама, и по ее тону предельно ясно: у меня проблемы.