Жена Фараона, которую должны казнить

Глава 1. Приговор у трона

Сначала я услышала писк монитора.

Тонкий, протяжный, злой. Такой звук бывает в реанимации, когда аппарат уже знает то, во что врач ещё не хочет верить.

Я рванулась вперёд, но руки не слушались.

— Адреналин, — выдохнула я. — Быстро. Ещё раз.

Никто не ответил.

Писк оборвался.

И вместо белого света ламп над операционным столом на меня обрушилось солнце.

Оно было везде. На камне. На стенах. В золотых пластинах под моими ладонями. В чужих глазах, которые смотрели на меня так, будто я уже умерла, только почему-то продолжала дышать.

Я лежала на полу.

Не на больничной плитке. Не на линолеуме приёмного покоя. Под щекой был холодный гладкий камень, отполированный до блеска. От него пахло пылью, маслом и чем-то сладким, удушливым. Миррой? Ладаном?

Я попыталась подняться — и тут же зашипела от боли.

Запястья были связаны.

Тонкая льняная верёвка впилась в кожу так туго, что пальцы покалывало. На мне было что-то лёгкое, почти прозрачное, белая ткань на голом теле. Шея тянула вниз от тяжёлого глиняного украшения или таблички. Волосы липли к спине.

Я моргнула.

Передо мной поднимались ступени. Широкие, белые, залитые солнцем. На верхней стоял трон.

Нет. Не просто трон.

Целая золотая гора с вырезанными крыльями, солнечным диском и двумя каменными львами по бокам.

На троне сидел мужчина.

Он почти не двигался. Даже дышал так, будто и это делал по приказу. Смуглая кожа, прямые плечи, тяжёлый золотой нагрудник, тёмные глаза. Не злые. Хуже. Пустые.

Так смотрят не на человека.

Так смотрят на вещь, которую уже решили убрать.

Я открыла рот, но вместо нормальных слов вышел хрип.

— Где я?..

Шёпот прошёл по залу, как ветер по сухому тростнику.

Только тогда я поняла, сколько вокруг людей.

Жрецы в белых одеждах. Воины с копьями. Женщины в тонком льне и золоте. Слуги у колонн, опустившие глаза. Все они смотрели на меня — и в каждом взгляде было одно и то же.

Ненависть.

Я не понимала, за что.

Высокий худой мужчина с бритой головой сделал шаг вперёд. На его груди лежал золотой диск. Лицо было спокойным, даже мягким. Но от этой мягкости у меня сильнее похолодела спина.

— Неферет-Айя, младшая жена Владыки Двух Земель, — произнёс он, и голос его разнёсся под потолком, — ты стоишь перед троном Раэма-Небхета, Сына Солнца, Живого Сердца Раэна, Хранителя Маат.

Неферет-Айя?

Я дёрнула головой.

— Нет. Меня зовут…

И осеклась.

Меня зовут Арина Ветрова.

Тридцать один год. Детский реаниматолог. Сорок часов без сна. Мальчик на столе. Остановка сердца. Писк монитора.

Я помнила всё.

Но когда я попыталась произнести своё имя, язык будто споткнулся. В горле поднялась сухая боль. Губы сложились иначе, не так, как я хотела.

— Я не…

Кто-то из женщин тихо усмехнулся.

Я повернула голову.

Она стояла справа от трона. Высокая, прямая, безупречная, будто её вырезали из белого камня и только потом научили дышать. На ней был тончайший лён, широкий золотой воротник, браслеты до локтей. Лицо красивое и неподвижное. Только глаза — живые.

И в этих глазах было столько ненависти, что я забыла, как дышать.

— Даже сейчас, — сказала она тихо, но зал услышал, — она играет.

Мужчина с золотым диском слегка склонил голову.

— Великая царская жена Хенут-Небет говорит истину. Обвинённая и прежде пряталась за ложью.

Обвинённая.

Слово ударило сильнее, чем верёвка на руках.

— В чём? — я попыталась подняться на колени. Рядом тут же шагнул воин. Крупный, с шрамом через бровь. Его ладонь легла на рукоять меча. — В чём меня обвиняют?

На этот раз по залу прошёл не шёпот — гул.

Кто-то охнул. Кто-то выругался. Одна из служанок у колонны быстро закрыла рот ладонью и опустила глаза.

Жрец посмотрел на меня почти с жалостью.

— В смерти царского наследника Иари.

Воздух исчез.

Я не сразу поняла смысл слов. Смерть. Наследник. Иари. Ребёнок?

— Нет, — сказала я. — Нет. Я никого не…

— Ты подняла руку не на ребёнка, — продолжил жрец. — На солнечную кровь. На будущее Двух Земель. На Маат.

— Я врач, — вырвалось у меня. — Я детей спасаю.

Глупо. Бесполезно. Но это было единственное, что осталось настоящим.

В зале стало так тихо, что я услышала, как где-то за колоннами потрескивает масло в лампе.

Мужчина на троне впервые чуть наклонил голову.

Его взгляд опустился на меня. Медленно. Тяжело.

И почему-то тело — это чужое тело — отозвалось раньше меня. Сердце ударило в грудную клетку так, будто пыталось вырваться. Пальцы похолодели. Внизу живота свело от странной, чужой памяти: страх, гордость, боль, что-то почти похожее на любовь — и сразу ненависть.

Я не знала этого мужчину.

Но тело знало.

— Спасаешь? — спросил он.

Голос был негромкий. Низкий. Без злости.

Именно поэтому стало страшно.

Я сглотнула.

— Да.

Он смотрел на меня ещё несколько мгновений.

— Мой сын мёртв.

Я не нашла ответа.

В больнице я знала, что говорить родителям. Точнее, нас учили. “Мы сделали всё возможное”. “Мне очень жаль”. “Состояние было критическим”. Слова, которые никогда ничего не исправляли, но хотя бы помогали не провалиться в пустоту.

Здесь эти слова не подходили.

Здесь передо мной сидел не отец.

Живой бог.

И он уже решил, что я убила его ребёнка.

Слева от трона вышла женщина в белом. Строгая, сухая, с пером на лбу. Её руки были сложены на груди.

— Маат-Ирия услышала обвинение, — произнесла она. — Сердце Неферет-Айи отягощено смертью наследника. На рассвете её имя будет предано воде. Тело — священному озеру. Память — суду богини.

Я не сразу поняла.

Потом поняла.

Меня казнят.

Не потом. Не после апелляции. Не после нового суда. Не после попытки разобраться.

На рассвете.

— Подождите, — я рванулась вперёд, но воин за спиной ударил древком копья о камень. — Вы не можете. Я не эта женщина. Я не знаю, кто она. Я не знаю, кто вы. Я вообще…

Смех снова прошёл по залу. На этот раз громче.

У колонны я заметила молодую служанку. Совсем девчонка. Она держала кувшин так крепко, что побелели пальцы. На миг наши взгляды встретились. В её глазах был ужас.

Не за меня.

Передо мной.

Она тоже боялась Неферет-Айю.

Я посмотрела вниз.

На свои руки.

Тонкие запястья. Смуглая кожа. Чужие пальцы с аккуратными ногтями. На одном — след от снятого кольца. У большого пальца маленький шрам, которого у меня никогда не было.

Меня замутило.

Это не моё тело.

Не моё.

Я умерла?

Сумасшествие. Кома. Галлюцинация после смены. Мозг дорисовал золотой дворец, фараона, жрецов, казнь. Сейчас я открою глаза — и увижу потолок ординаторской, серую стену, стакан недопитого кофе.

Льняная верёвка врезалась в кожу.

Боль была настоящей.

— Владыка Двух Земель, — сказал жрец с золотым диском, — Птахор-Раэни просит утвердить волю Маат. Пусть вода смоет с царского дома скверну.

Фараон молчал.

Весь зал ждал его слова.

Великая жена Хенут-Небет не сводила с меня глаз. Её губы не улыбались. Но я вдруг поняла: если сейчас меня прикажут утопить, она будет смотреть до конца.

Не отвернётся.

Фараон поднялся.

Все вокруг рухнули ниц.

Я осталась на коленях, потому что не знала, что должна делать. Воин за спиной надавил мне на плечо, заставляя склониться ниже. Лоб почти коснулся камня.

Я видела только его сандалии на верхней ступени. Золотые. С изображением каких-то связанных фигур под подошвами.

— Неферет-Айя, — сказал он.

Тело снова дрогнуло от этого имени.

— За смерть Иари, сына моего, наследника солнечной крови, ты войдёшь в священное озеро на рассвете.

Я закрыла глаза.

Нет.

— Если сердце твоё чисто, Маат примет тебя без боли.

Какая щедрость.

Мне захотелось рассмеяться. Или закричать. Или вцепиться в этот холодный камень ногтями, как будто он мог удержать меня в жизни.

Но я только выдохнула:

— Я не убивала его.

Фараон спустился на одну ступень.

В зале никто не шевелился.

— Ты уже просила милости.

— Я не прошу милости, — голос сорвался. — Я говорю правду.

Он посмотрел на меня.

Теперь ближе.

Я увидела, что его глаза не пустые. Нет. Там было хуже. Там была такая плотная, задавленная боль, что ей некуда было выходить. Она стала льдом.

— Правда, — сказал он, — умерла вместе с моим сыном.

Мне нечем было ответить.

По его жесту воин поднял меня с пола. Ноги подогнулись. Камень под ступнями был горячим, хотя зал казался прохладным. Или это меня трясло.

Меня повели прочь.

Мимо жрецов. Мимо женщин. Мимо служанки с кувшином, которая теперь смотрела в пол. Мимо Великой жены, от которой пахло голубым лотосом и чем-то горьким.

Когда я проходила рядом, Хенут-Небет тихо сказала:

— На рассвете вода будет милосерднее, чем ты была к нему.

Я остановилась.

Воин толкнул меня в спину.

Я хотела обернуться. Хотела сказать, что она ошибается. Что я не знаю её ребёнка, не знаю её мира, не знаю даже лица женщины, которой они все желают смерти.

Но за моей спиной вдруг раздался крик.

Детский.

Резкий, сорванный, полный такого ужаса, что у меня внутри всё оборвалось.

Я замерла.

Сначала послышались быстрые шаги. Потом женский плач. Потом голос мужчины, уже не торжественный, а испуганный:

— Младшему царевичу снова плохо!

Зал дрогнул.

Фараон резко повернул голову.

И я, сама не понимая почему, сделала шаг назад — туда, откуда кричал ребёнок.

Потому что этот звук я знала.

Так кричат не от каприза.

Так кричат, когда не хватает воздуха.

Глава 2. Ночь до воды

Меня не пустили к ребёнку.

Я успела сделать всего два шага назад, туда, откуда донёсся крик, но воин со шрамом перехватил меня за плечо так крепко, что пальцы онемели.

— Стоять.

— Вы не слышите? — Я дёрнулась. — Там ребёнок задыхается!

Он даже не посмотрел в ту сторону.

За моей спиной уже бежали люди. Белые одежды жрецов мелькали между колоннами, кто-то звал врачей, кто-то повторял имя фараона. По залу прокатилась тревога, но меня она не касалась. Для них я была не врачом. Не человеком.

Приговорённой.

— Пустите меня, — сказала я.

Воин наклонился ближе. От него пахло кожей, потом и раскалённой бронзой.

— Ещё слово, младшая жена, и я понесу тебя.

Младшая жена.

От этих слов меня передёрнуло. Я хотела сказать, что я не жена. Не его. Не чья-то. Не эта женщина. Но слова застряли в горле. В этом мире любое моё возражение только подтверждало их ненависть.

Меня вывели из тронного зала боковым проходом.

Солнце било в глаза так ярко, что всё плыло. Белые стены, красные колонны, золотые полосы на полу. Где-то журчала вода. Где-то плакала женщина. А где-то, совсем рядом, всё ещё кашлял ребёнок.

Я знала этот кашель.

Не здесь. Не в этом дворце. В другой жизни.

В реанимации, где пахло спиртом, пластиком и усталостью. Там тоже взрослые иногда молились вместо того, чтобы дышать за ребёнка. Только там у меня были трубки, кислород, мониторы, лекарства.

Здесь у меня были связанные руки и чужое тело.

Меня привели в небольшие покои с низким ложем, каменной скамьёй и узким окном под самым потолком. Дверь закрылась снаружи. Щёлкнул засов.

Я осталась стоять посреди комнаты.

Тихо.

Слишком тихо после зала, приговора, крика.

Я опустила взгляд на свои запястья. Лён впился в кожу. Там уже проступили красные полосы. Я осторожно потянула узел зубами, но только обожгла губу о грубые волокна.

— Госпожа…

Я резко обернулась.

В углу стояла девушка. Молоденькая, почти девочка. Маленькая, тонкая, в простой серой ткани. В руках — медная чаша с водой. Она смотрела не на меня, а куда-то в пол рядом с моими ногами.

Та самая служанка из зала.

— Кто ты? — спросила я.

Девушка вздрогнула так, будто я ударила её.

— Меру, госпожа.

Голос дрожал.

Я выдохнула. Меру. Надо запомнить. В этом мире имена, похоже, значили слишком много.

— Развяжи мне руки, Меру.

Она побледнела.

— Нельзя.

— Они затекли.

— Нельзя, госпожа. Мне приказали только дать воды.

— Кто приказал?

Меру сглотнула.

— Кахем. Начальник царской стражи.

Значит, воин со шрамом — Кахем.

Я медленно села на край ложа. Ноги дрожали. Всё тело дрожало, но я заставила себя не завалиться набок. Стоило мне показать слабость — и эта девочка окончательно решит, что перед ней чудовище, которое просто устало играть.

— Меру, посмотри на меня.

Она не подняла глаз.

— Пожалуйста, — добавила я тише.

Это слово подействовало странно. Девушка вздрогнула сильнее прежнего и всё-таки посмотрела.

В её глазах было столько страха, что мне стало холодно.

— Ты думаешь, я убила мальчика? — спросила я.

Меру сжала чашу так крепко, что вода дрогнула.

— Я не думаю, госпожа.

— Думаешь.

Она молчала.

— Как его звали?

— Наследника?

— Да.

— Иари, госпожа.

Имя прозвучало мягко. Детское. Совсем не похожее на грозные титулы, которыми меня давили в зале.

Иари.

Мёртвый ребёнок.

Я сглотнула.

— Сколько ему было?

Меру отвела взгляд.

— Восемь разливов.

Восемь лет.

Я закрыла глаза.

Восемь.

Передо мной на миг всплыло другое лицо. Бледное, измученное, с прозрачными веками. Мальчик из моей последней смены. Я давила ладонями на его грудную клетку, считала вслух, слышала собственный голос как чужой. Раз. Два. Три. Ещё. Ещё.

Потом монитор запищал ровной линией.

Я открыла глаза.

— А младший? Тот, кто кричал?

— Царевич Сену.

— Что с ним?

Меру испуганно оглянулась на дверь.

— Я не знаю.

— Знаешь.

— Госпожа, мне нельзя говорить.

Я усмехнулась. Коротко, зло, почти беззвучно.

— Меня утром утопят. Думаешь, мне теперь есть дело до того, что кому можно?

Девушка побледнела ещё сильнее.

Я сама услышала, как это прозвучало. Утопят. Как будто речь не обо мне.

Меру поставила чашу на низкий столик и сделала шаг назад.

— Царевич болеет после смерти брата. Иногда ему трудно дышать. Иногда он кричит во сне. Храмовые врачи говорят, что это тень горя.

— Тень горя не душит ребёнка, — вырвалось у меня.

Меру смотрела непонимающе.

Я подошла к чаше, но связанные руки мешали. Пришлось наклониться и пить почти как животное. Вода была тёплая, с привкусом меди и речной тины. Я всё равно пила жадно. Горло горело.

Потом подняла голову и увидела окно.

Узкое, высокое, но от ложа до него можно было дотянуться, если встать на каменную скамью.

— Помоги мне.

— Что?

— Подставь скамью.

— Госпожа…

— Я не собираюсь прыгать. Просто хочу посмотреть.

Меру колебалась. Потом всё-таки подвинула скамью. Я забралась на неё, едва не упала из-за связанных рук, упёрлась плечом в стену и выглянула наружу.

Сначала я увидела двор.

Белый камень. Длинные тени колонн. Несколько пальм. Людей, которые двигались слишком быстро для места, где все, казалось, привыкли к медленным ритуалам.

А дальше — вода.

Большой прямоугольный водоём, гладкий, тёмный, неподвижный. По краям уже ставили чаши с маслом. Белые фигуры жриц раскладывали льняные полотна. Один слуга нёс глиняную табличку на подносе.

Я знала, что это для меня.

На рассвете меня поведут туда.

Свяжут. Назовут чужим именем. Скажут красивые слова о равновесии, правде, богине. Потом опустят под воду.

Я отпрянула от окна так резко, что чуть не упала. Меру успела схватить меня за локоть — и тут же испуганно отпустила, будто прикоснулась к огню.

— Простите, госпожа.

Я села на скамью.

В груди было тесно.

Я не была смелой. Не сейчас. В больнице я могла действовать, потому что там было понятно: вот ребёнок, вот алгоритм, вот время, вот шанс. А здесь у меня не было ничего. Ни имени. Ни друзей. Ни доказательств. Ни даже собственного лица.

— Меру, — сказала я тихо. — Какая она была?

Девушка застыла.

— Кто?

— Неферет-Айя.

Она молчала слишком долго.

— Красивая, — наконец сказала Меру.

— Это я уже поняла.

Меру опустила глаза.

— Гордая. Не прощала обид. Слуги боялись её. Женщины Дома Лотоса… ненавидели. Она редко кричала. Но если улыбалась, кому-то потом становилось плохо.

Я потрогала пальцами край льняной верёвки.

— А дети?

Меру не ответила.

— Она обижала детей?

— Я не знаю, госпожа.

— Меру.

Девушка подняла на меня глаза. В них блеснули слёзы.

— Я видела, как царевич Иари однажды вышел из её покоев. Он не плакал. Но потом старшая служанка сказала, что я ничего не видела. И я ничего не видела.

Она произнесла это так, будто повторяла чужие слова.

У меня внутри что-то шевельнулось.

— Когда это было?

— До его болезни.

За дверью послышались шаги. Меру тут же отступила к стене, опустив голову.

Засов отодвинули.

Вошёл Кахем.

Вблизи он казался ещё крупнее. Лицо каменное, шрам тянулся от брови к виску. Он посмотрел сначала на Меру, потом на меня, потом на скамью у окна.

— Любовалась водой?

— Проверяла, далеко ли идти.

Он никак не отреагировал.

— На рассвете недалеко.

Меру втянула воздух, но промолчала.

Я поднялась.

— Что с мальчиком?

— Не твоё дело.

— Если он задыхается, это моё дело.

Кахем сделал шаг ближе.

— Ты убила его брата.

— Я никого не убивала.

— Это скажешь воде.

Я подошла к нему настолько близко, насколько позволяла гордость этого чужого тела и страх моего собственного.

— Послушай меня. Я врач. Лекарь. Называй как хочешь. Я слышала его кашель. Это не просто испуг. Не тень, не горе, не проклятие. Если у него приступ повторится, он может умереть.

Кахем смотрел на меня без всякого выражения.

— Всем умирающим ты так говоришь?

Удар попал точно.

Я замолчала.

Потому что да. Почти всем. Всем, кого не успела спасти. Всем детям, чьим родителям говорила: “Мы боремся”.

Где-то в глубине дворца снова раздался шум.

Сначала — быстрые шаги.

Потом — женский вскрик.

Потом детский кашель.

Не крик. Именно кашель. Рваный, сухой, с захлёбом. Такой бывает, когда воздух не проходит нормально, когда грудная клетка работает из последних сил.

Я резко повернулась к двери.

Кахем тоже услышал.

По коридору кто-то бежал.

— Позовите Хепу-Сехмета! — кричала женщина. — Быстрее! Царевич синеет!

Я не помню, как оказалась у двери.

— Кахем.

Он молчал.

— Кахем! — Я почти ударила связанными руками по его груди. — Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно. Утром утопишь, если захочешь. Но сейчас ребёнок умирает.

Он сжал челюсть.

За дверью снова крикнули. Теперь я услышала имя фараона.

Кахем выругался сквозь зубы на незнакомом языке, схватил меня за локоть и рывком вывел в коридор.

— Если это игра, — сказал он, почти волоча меня за собой, — я сам брошу тебя в озеро до рассвета.

— Если это игра, — выдохнула я, стараясь не упасть, — значит, я сошла с ума окончательно.

Мы почти бежали.

Коридоры мелькали один за другим. Белые стены, золотые узоры, чаши с дымом, испуганные служанки. Где-то на полу рассыпались лепестки лотоса. Кто-то отпрянул от меня с шёпотом: “Нечистая”. Кто-то перекрестил воздух странным знаком.

Мне было всё равно.

Кашель становился ближе.

В покоях наследника стоял густой дым. Такой плотный, что глаза сразу заслезились. В центре комнаты на руках у полной женщины бился маленький мальчик. Худой, с мокрыми волосами, с посиневшими губами. Его грудь дёргалась часто и беспомощно.

Вокруг суетились жрецы. Кто-то пел. Кто-то сыпал порошок в огонь. Старый врач с седой бородой держал чашу с тёмным отваром и пытался поднести её к губам ребёнка.

Я на секунду застыла.

Не от страха.

От узнавания.

Вот оно.

То, ради чего я всё ещё могла двигаться.

Я рванулась вперёд.

— Уберите дым!

Все обернулись.

Старый врач вскинул голову:

— Кто позволил привести её сюда?

Я уже была рядом с ребёнком.

— Откройте окна. Сейчас же.

— Нельзя! — выкрикнул кто-то. — Ритуал очищения…

— Он не проклят, — я наклонилась к мальчику, пытаясь услышать дыхание сквозь гул крови в ушах. — Он задыхается.

Мальчик судорожно втянул воздух и не смог выдохнуть.

Я подняла связанные руки.

— Разрежьте верёвку.

Никто не двинулся.

Тогда я посмотрела на Кахема.

— Разрежь. Или потом объяснишь фараону, почему его сын умер у тебя на глазах.

Кахем выхватил нож.

Лён лопнул на моих запястьях.

Я подхватила маленькое горячее тело из рук женщины, которая вскрикнула и попыталась удержать его.

— Держите голову. Не так. Вот так. Свет сюда. Воду. Чистую ткань. И уберите этот проклятый дым!

За спиной кто-то резко сказал:

— Что здесь происходит?

Этот голос я уже знала.

Фараон стоял в дверях.

А у меня на руках задыхался его сын.

Глава 3. Дыши

Фараон стоял в дверях.

В комнате сразу стало тише. Не потому, что тревога прошла. Просто все испугались дышать громко.

А Сену всё ещё задыхался у меня на руках.

Маленькое тело было горячим, мокрым от пота. Рёбра под тонкой кожей ходили часто-часто, губы синели, пальцы вцепились в край моей одежды. Он пытался вдохнуть, но воздух будто застревал где-то внутри.

Я уже не видела ни золота, ни жрецов, ни фараона.

Только ребёнка.

— Окна, — сказала я. — Быстро.

Никто не двинулся.

Я подняла голову.

— Вы все оглохли? Откройте окна!

Седой врач с амулетом львиной богини на груди шагнул ко мне так резко, что его чаша плеснула тёмным отваром.

— Ты не смеешь приказывать в Доме Наследников.

— А вы не смеете душить ребёнка дымом.

Он побагровел.

— Это очищение Сехметары!

— Это дым. Ему нечем дышать.

Я повернулась к Кахему.

— Окна.

Он на миг посмотрел на фараона.

Раэм не сказал ни слова.

Но Кахем махнул рукой стражникам. Те бросились к резным ставням. Один за другим узкие проёмы распахнулись, и в комнату ворвался ночной воздух. Тёплый, речной, пахнущий водой и пылью.

Дым начал расходиться.

Сену закашлялся сильнее.

— Не поите его! — Я успела перехватить руку старого врача, когда тот снова потянулся к ребёнку с чашей. — Он захлебнётся.

— Это царский отвар.

— Сейчас ему нужен воздух, а не ваш отвар.

— Нечистая жена не будет учить меня лечить сына фараона!

Я посмотрела на него.

— Тогда лечите. Почему он синеет?

Врач замер.

Я видела таких. Не здесь — там, в моей старой жизни. Умных, опытных, гордых. Иногда они так боялись признать, что не знают, что продолжали делать привычное, даже когда пациент умирал у них на глазах.

— Почему? — повторила я тише. — Если вы знаете, скажите. Если нет — не мешайте.

Он не ответил.

Я опустила Сену на бок, поддерживая голову. Мальчик хрипел. Его грудь поднималась неровно. Я провела ладонью по его лбу, по шее, нащупала пульс. Частый. Слишком частый.

— Ткань. Чистую. Воду. Не этот отвар — воду. И свет сюда.

Женщина, державшая Сену до меня, всхлипнула.

— Мой царевич…

— Как вас зовут? — спросила я, не отрываясь от мальчика.

Она не сразу поняла, что я говорю с ней.

— Сат-Исет.

— Сат-Исет, держите его спину. Вот так. Нет, не прижимайте к себе. Ему нужно место для дыхания.

Она подчинилась. Руки у неё дрожали, но держала она крепко, правильно. Не как придворная. Как женщина, которая много ночей сидела у детской постели.

— Госпожа… — Меру возникла рядом с кувшином и тканью.

Я почти не заметила, как она оказалась здесь.

— Хорошо. Смочи край. Не заливай ему рот.

Сену снова попытался вдохнуть. Горло свело спазмом. Он запрокинул голову, и я увидела у него на шее тонкую синеватую жилку, бешено бьющуюся под кожей.

— Дыши, маленький, — сказала я. — Дыши. Вот так. Слышишь меня? Смотри на меня.

Его глаза метались, мутные от страха и жара.

— Не… — прошептал он.

— Что?

— Не… вода…

Я похолодела.

Священное озеро. Казнь. Вода, которую готовили для меня.

Но он говорил не обо мне. Он бредил.

— Никакой воды, — сказала я. — Только воздух. Ты слышишь? Только воздух.