Волшебные Коты

Она быстро оделась и вышла из квартиры. В принципе, вечер удался. Она закурила тонкую сигарету и улыбнулась: какой-нибудь новый Серафим всегда найдётся. Но это на крайняк. Сначала дожмём старого.

Секс она не любила – никакой и ни с кем. Не любила, но умела, практиковала и использовала.

-Ёбаные уроды… – сказала она вслух, презрительно скривившись, отчего её красивое лицо стало некрасивым. – Всё будет так, как я захочу!

***

-Перекрытая, отбитая, с наглухо отшибленной кукухой, насовсем вымороженная! – Серафим Сергеевич разговаривал сам с собой, точнее, жаловался сам себе на своего младшего менеджера Танечку, Танюшу, Танчика, Танюсика. Он мог это себе позволить, поскольку в спальном купе находился один и сторонних слушателей не было.

Генеральный любил комфорт.

Из всех звуков-релаксантов его больше всего расслабляли и успокаивали звуки железной дороги. Поэтому при необходимости посещения недальней европейской страны другие средства передвижения даже не рассматривались. Двухместное купе выкуплено полностью, поезд идёт, чай горячий, коньяк прохладный. Если слишком – погрей бокал в ладони. Шоколад швейцарский, сигареты американские, Таня – сучная сука.

-Ну почему все самые отвязные бабы такие стервы? Это как в рекламе мобильного оператора, – Серафим налил ещё. – Наш тарифный план – самый лучший: минуты разговоров, гигабайты интернета, эксклюзивные сервисы. Сто часов выебанного мозга, тысяча гигов злобных понтов, предъяв и просто откровенной стервозности, и только пять часов незабываемого секса, после которого ты путаешься в ощущениях: то ли насиловал горячего мустанга, то ли исполнял родео на необъезженной гимнастке.

-Но девка хороша! – он вспомнил отдельные моменты, когда девка была особенно хороша. Невыразительные глазки заострились, в паху шевельнулось, он облизал толстые губы.

-Но, сука, – он чокнулся с пузатой бутылкой и медленно выпил. – Не пили сук, на которых сидишь! – это прозвучало как тост и он налил ещё. Поулыбался своему остроумию. На ум пришла Наташа-Катастрофа, предшественница Тани. Та позволяла вытворять с собой всё, что угодно, вообще ВСЁ, а некоторые вещи даже подсказывала сама. Он на две недели уехал из семьи, якобы в дальнюю командировку, на протяжении которых они вместе жили на съёмной, пили и трахались, трахались и пили. Катастрофа пила каждый день, пила как два сапожника, что не мешало ей оставаться дьявольски красивой и передвигаться такой от бедра шатающей походочкой, что Джина Лоллобриджида в сравнении с ней была просто щенок. Через две недели он всё-таки вырвался из вертепа, оставив пьяную Наташу спать в позе безучастного тела, немного поспал сам, чуть выходился с бодуна, отметился в офисе и, вернувшись обратно, никого там не застал. Она заявилась позже. Голова в засохших потёках крови, сама в сильно расстроенных чувствах. Она рассказала, как, собрав мелочугу, выбралась в аптеку за настойкой боярышника, а на обратном пути её настиг муж. За две недели он выследил её при помощи друзей, живущих в этом районе. Тянувший, неизвестно за что, срок, во время своей срочной убивавший живую силу противника путём удушения (с его слов), чему Катастрофа охотно верила, не раз будучи подвержена воздействию двух стальных ладоней, но до сих пор оставаясь недодушенной. Благоверный был обладателем двух пистолетов, газового и боевого, и как раз из второго (со слов Наташи) он пытался её застрелить и после трёх осечек избил рукояткой по голове.

-Куда ты ушёл?! – она врезала Серафиму ребром ладони по шее. Врезала на удивление ощутимо. – Куда ты ушёл?!! Он бил меня и заставил сказать наш адрес, обещал тебя застрелить. Сейчас тебе надо сходить к нему и поговорить. Двоих моих детей мы заберём к тебе. Пошли. Пока они там с другом бухают.

Они пошли. Даже больной с похмелья головой, прикидывая варианты, Серафим понимал: вариант только один. Один на всех, как победа. От Наташи-Катастрофы он оторвался в проходных дворах, по телефону расторг договор съёма-сдачи проваленной явки, больше никогда не появлялся в том райончике и никогда больше не встречал Катастрофу. Но вспоминал её с теплотой.

-Танька-сучка хоть одна. Но сучка. А вообще, бывают другие-то? Сомневаюсь. Такая "другая"– это как мужик без желания делать деньги, превалировать во всём, доминировать, владеть лучшим и главное – не считать баб за людей. А они уже в ответ вытрахивают нам мозги, по итогам все при всём, боевая ничья, всё же мы стоим друг друга – не помню кто сказал.

"Ну вот, к примеру, Жанна эта. Странная. Все вокруг вечно бегают, суетятся, а эта как будто между всеми плавает, никого не касаясь, вне общего делового настроя. Дзен-буддистка, может? Но Благодетель указал именно на неё и подробно рассказал, как лучше всё провернуть. Дело мутное, конечно, такое же мутное, как и сама эта Жанна".

Но двадцать тысяч евро, выданные накануне, грели весьма осязаемо. Душу, карман и планы на будущее. А ещё разогревали аппетит на остальную, обещанную при успехе предприятия, сумму в тридцать тысяч. Благодетель не назвал себя и стал для Серафима просто Благодетелем. Тоже, кстати, странный, акцент у него такой, шепеляво-попшекивающий. Пан Благодетель.

Поезд шёл. Чай, коньяк и прочие ништяки. Ещё одна ночь и один день дорожного расслабона.

***

Жанна не считала себя счастливым человеком и мрачновато-ужасненькое детство с редкими проблесками счастья вспоминала редко. Тем более надуманными и неуместными казались ей рассказы-воспоминания о своём детстве других людей, втреченные в литературе и кино или услышанные в массмедиа. Повсеместно принятый стереотип о "золотой поре жизни"наводил на мысли, если и не о заговоре большинства взрослых, то об избирательности человеческой памяти точно. Её папа, эгоист-пофигист с высшим, полученным в столице образованием, оставил семью, когда она училась во втором классе, и порхал по жизни алкоголическим мотыльком, изредка, правда, залетая на их семейный огонёк. Он был красивым, спортивным, умным интеллигентом, но постепенно спился окончательно, всё потерял (или же просто ничего не нажил), был всеми брошен и теперь доживал свой век на съёмной квартире в глухом пригороде.

Мать Жанны, деспотичная садистка, насквозь закомплексованная, уходящая в глухие запои длиной по две недели со всеми сопутствующими, однажды прониклась идеей, что родная дочь запрёт её в дурку с целью экспроприации их совместной двушки. Поэтому она разделила лицевые счета, продала за бесценок свою комнату и переехала жить к бабушке, оставив Жанну в двухкомнатной общаге наедине с новыми соседями.

Когда почти все родственники, включая маму, перемёрли, её оставшаяся в живых тётя по матери хитростью отжала у неё долю в бабушкиной квартире и пожелала никогда в жизни больше её не видеть.

Рано выйдя замуж, Жанна прожила в браке недолго. Отношения, начинавшиеся с чего-то, что поначалу казалось любовью, упёрлись в мужа-алкаша, не желающего работать. Детей у них не было, расстались легко, без крови.

Недавно, в начале весны, он пришёл к ней в одежде, рассчитанной на конец июня, голодный, похмельный, со сломанными рёбрами и выбитым передним зубом. Эмоционально рассказал, что зуба лишился, упав во сне на стоящую возле дивана кастрюлю, а рёбра пострадали из-за гололёда. С ним случилось экстренное подскальзывание и в результате последовавшего пируэта он упал на бок на лёд. И всё бы ничего, но удар приняла на себя бутылка водки, спрятанная во внутреннем кармане, и передала энергию столкновения в рёбра. Лёд и бутылка не пострадали. Не повезло рёбрам.

Слушать Пашу было интересно, но Жанна поняла, что его просто отпиздили.

Она наковыряла ему мелочи на разведённый спирт и разрешила спать на кухне, на полу, бросив туда старую подушку. Он сходил за шилом, пил помаленьку, растягивая, и особо не донимал, рассказывая много раз слышанную историю о своей срочной в горячей точке на Северном Кавказе, о том, как они попали под миномётный обстрел. В итоге – контузия и вывалившийся, повисший на нервах левый глаз. Хирург вправил его хлопком ладони, Пашу комиссовали. Он стал зрячим только наполовину, невидящий глаз был направлен куда угодно, кроме той точки, куда смотрел его напарник.

Когда спирт закончился, Паша по тихому отнёс на приёмку два её противня с тефлоновым покрытием, кастрюлю из нержавейки и алюминиевый казан. За всё ему дали меньше трёх сотен. Он опять сходил за шилом и заявился обратно. Обнаружив пропажу своей лучшей посуды, она наорала на него и выгнала восвояси, несмотря на жаркие уверения, что он шикарно договорился насчёт её микроволновки.

По зрелому размышлению Жанна в очередной раз выявила в себе махровую лошару, ко всем добрую, всех понимающую, и в который раз зареклась верить людям. Как это ни странно, винила в случившемся она исключительно себя.

И как ни удивительно, необычному человеку, или не совсем человеку, назвавшемуся Котом, она поверила. Даже вспоминала их разговор с каким-то новым чувством, которое описала для себя как: "Когда всё правильно, и я наконец-то на своём месте". После той встречи стало легче дышать, а жить – просторнее.

"Надо же, Коты, королевство! Вот не верю, что всё это какой-то гадкий развод. Пусть уж лучше правда будет белочка или конь, который белый, или оба горячечных животных в тандеме, наплевать!"Она улыбнулась. После той встречи она ни разу не вспоминала об антидепрессантах, а прошло уже трое суток. Поняв это, она ощутила глубокое удовлетворение, как от очень удачной покупки. "Да даже если это новая, более мощная шиза или проапгрейдерная версия старой, движение – жизнь, прогресс – это наше всё, левел ап! А на каком, интересно, уровне прямиком в голову подключат постоянно звучащее радио?"Она слышала – так бывает.

В плохое верить не хотелось. "Ну что ж, Нео тоже не сразу стал ложки гнуть. А Дядя Фёдор так тот вообще с котами беседовал как не в себя и ни капельки не переживал. Как сказал тот Кот: "Всё будет хорошо, но не у всех, у нас – точно будет". Она решила приготовить что-нибудь вкусное, как поступала только при хорошем настроении. Так на свет появилась кастрюля яблочного варенья, сваренного по рецепту из старой, советской книги, пособию для домашних консерваторов, занимающихся на досуге домашним консервированием.

Варенье зашло на ура.

***

Степан Аркадьевич Фомин ехал на троллейбусе, ехал на свои последние деньги. Ноги были уже порядком стоптаны, разбиты и намозолены дальними переходами из одного конца города в другой в поисках подходящей работы или, хотя бы, временной подработки и курсированиями от биржи труда до объекта возможного трудоустройства. Чаще всего брали именно временно, разнорабочим, в среднем на полторы тысячи в день. С постоянной было сложнее.

По профессии Стёпа был охранником, а теперь он стал уволенным охранником. Его последним местом работы был наркодиспансер с чудным названием "Катарсис". Выгнали его с треском, с пометкой в трудовой о полном служебном несоответствии, с аннулированием лицензии охранника. И некоторые горячие головы ещё кричали о факте жёсткой профессиональной деменции и о помещении его на принудительное восстановление в тёплый коллектив бывших подопечных.

Степан с трудом восстанавливал в памяти случившееся, а правду об этом он перестал рассказывать спустя двадцать четыре часа после инцидента, справедливо рассудив, что если он и дальше будет придерживаться своей первоначальной версии, то ему неминуемо быть закрытым.

Записей с камер наблюдения не сохранилось совсем, вся аппаратура была уничтожена. Исчез только один не сильно поехавший алконавт, зато была стёрта вся электронная картотека. Органы правопорядка, по достоинству оценив размах осуществлённой акции, пришли к выводу, что тут не обошлось без вмешательства неизвестной силовой структуры, возможно, даже смежной. Пропавшего лечащегося не нашли, виновного охранника уволили, и тем ограничились.

Степан перебивался со щей на кашу, часто видел во снах колбасу, сало, копчености и прочие атрибуты прежней сытой жизни. Иногда, за ненадобностью, отключал холодильник, тем самым сберегая электроэнергию и экономя на коммуналке. Рассматривал в зеркале свою стройнеющую фигуру и даже не пытался анализировать произошедшее. Явившееся ему существо он вспоминал без злобы, в глубине души полагая, что ещё очень легко отделался, избежав физических и психологических увечий и, что самое главное, безвременного помещения на шесть футов под землю.

Он вышел из "батарейки"и стал искать базу по сортировке вторсырья, с которой договорился о своём приходе. Найдя, прошёл на территорию. Под высокими железными навесами маргинального вида мужчины и женщины ковырялись в огромных тюках, перебирая отходы промышленных производств. Узнав у бойкой сортировщицы, с фиолетовым бланшем на пол-лица, где находятся "кадры", он подошёл к одному из эллингов, поднялся на второй этаж и зашёл в единственный кабинет. Два стола, две женщины, два компьютера, два телефона, один большой, сонный, тёмно-дымчатый кот.

-Здравствуйте, я вам звонил по поводу работы.

-Здравствуйте. Доска, горбыль с обзолом, от шести до трёх метров, обрезки с пилорамы, надо подготавливать три размера под торцовку. Бензопилой работали? – Степан кивнул. – Тысяча в день, оплата вечером. Надумаете – завтра к восьми.

-Я понял. До свидания.

-До свидания.

-Ну а хули, есть-то надо! – сказал он, выйдя на улицу, и поплёлся по направлению к дому, благо, было недалеко. Денег осталось три монетки по рублю. Дома ждала неполная кастрюля пустой варёной гречки ёмкостью на два приёма пищи.

Он шагал по тротуару, когда сзади подкралось и остановилось рядом такси. С пассажирского места вылез смутно знакомый мужик и направился прямо к нему.

-Помнишь меня, Вася? – он приблизился к Степану, буравя его тёмно-зелёными глазами.

-Вам не нужны моя одежда и даже мотоцикл.

-Пройдёмся и поговорим.

Прогулочным шагом они пошли по дорожке, обсаженной высокими тополями.

-Работу ищешь?

-Да, меня ведь уволили. Выгнали с позором, – Степан нашёл в себе силы бросить на проводящего собеседование Кота прямой, дерзкий взгляд.

-Ты ничего не потерял, Вася.

-Да, только работу.

-Ты достоин большего.

-Да, например, не голодать.

-У тебя было пузо, а сейчас его нет.

-И работы тоже.

-Была бы шея – хомут найдётся, – Брик чуть подкорректировал свой лексикон, припомнив основные вехи творчества группировки "Ленинград": – Вася, не зацикливайся на хуйне. У меня к тебе заманчивое предложение.

-Хомут?

-Работа, Вася, работа.

Бывший Охранник молча уставился на Кота в ожидании оглашения заманухи. "Опять использует как презерватив, одного раза ему мало, нашёл ведь, не поленился. Вот сучья жизнь…"Стёпе стало тоскливо.

А вот Коту было стыдно, не сильно, но было. Не то, чтобы его личный Дзен пошатнулся, нет, но по поверхности статуи его внутреннего Будды пробежала лёгкая вибрация. Брик старался удерживать Это в неподвижности.

-Мне нужен помощник: курьер, водитель, наблюдатель, повар. Готовить умеешь? Рыбный суп?

-Криминал?

-Нет, наоборот. Практически антитеррор.

-Медаль дадут?

-Наверху никто не в курсе.

-Рыбный суп не умею. Умею борщ, варёно-жареные пельмени, яичницу с помидорами.

-Годится.

-Салат "Оливье"по обновлённой рецептуре, курицу на банке, мясо тушёное.

Брик внимательно поглядел на Бывшего Охранника:

-По шавухе?

-Можно по две.

Кот кивнул:

-Ты поставлен на довольствие.

***

Бабушка К была старой, очень старой. Она ещё помнила своё босоногое детство и свою ровесницу – молодую страну СССР. Она помнила всё. Была за что-то "за"и против чего-то "против". Каждый раз. И каждый раз наверх выплывало то, что в дальнейшем вызывало неприятие, или же побеждало своё, голосуемое "за", но в краткий срок превращалось в нечто чужое. На поверку, будучи возвеличенным, это самое "своё"оказывалось тем, против чего само же и протестовало, умело, до поры, маскируясь под ворохом лозунгов, призывов, речей с трибун и плакатов, воспламеняя "к борьбе"примером сгорающих в ней рядовых членов "правильного движения".

Постепенно она отошла в сторону от "генеральной линии". Приняв, согласно возрасту, статус "бабушки", временами она вспоминала тех, кто ушёл: родственников, соседей, знакомых, друзей и подруг. И каждый всю свою жизнь чего-то добивался, а добившись, добивался чего-то ещё большего, дальше. При этом каждый колотил себя пяткой в грудь, доказывая с пеной у рта правильность своей позиции. Когда объявляли "охоту на ведьм", каждый с азартом охотился или же, затравленно петляя как заяц, скрывался от гонений, если ведьмой признавали его. Каждый всю жизнь до изнеможения вертелся на пупе. И чего ради? ЧЕГО РАДИ??

Ушедшие безмолвствовали, успокоившись навек. Жизнь представлялась Бабушке К суетливым предбанником, ненастоящей, смешной пародией, предтечей неизвестному Истинному. В этом месте философских раздумий в голове обычно включался голос знакомого мастера спорта: "Первый подход – разминочный".

Бабушка К не была святой, но и святых на своём пути она не встречала. Слова "в гробу карманов нет"помогали не ссучиться и объясняли нежелание выкраивать в мелочах и по-крупному.

А потом она подобрала Кота, тогда ещё котёнка, но уже Кота, подыхающего на обочине пыльной деревенской дороги. Обессилевшего, измождённого, израненного, с минимумом сохранившейся крови. Живого. Вылечила, выходила, дала приют и была посвящена в тайну Волшебных Котов. Всё это каким-то невообразимым вывертом подтвердило правильность её собственной генеральной линии и, как выражался Брик, "ласково щекотало её Внутренний Дзен".

Она общалась со своими дачниками – Сашей, Кириллом и Машей, подолгу, с разных точек разглядывала обустроенный намедни Дзенский Сад Камней, навещала наливающиеся соком овощи, фрукты и ягоды, выполняла приятные садово-огородные работы, осуществляла ожидающие реализации кулинарные проекты и вечерами потёртой колодой рубилась в очко и в козла с гостями-квартирантами.

Бабушка К не была святой. И ей было хорошо.

***

Бомж был вонюч, пьян, грязен и весел.

Он развалился на скамейке на аллее между вокзалом и киноцентром. Брик сидел напротив и разглядывал бубнящего клошара. Тот обращался непосредственно к Коту:

-Ну чего ты, ебун большеголовый? – бомж улыбался Брику щербатым ртом тепло и покровительственно. – Ну нет у меня рыбы. Была – вчера дожевал. Есть сырок, "Дружок". Будешь "Дружок"? – грязная, заскорузлая пятерня с остатками недоеденных грибком ногтей протянула желтоватый, растрескавшийся брусочек, обсыпанный табачной крошкой. Кот не сдвинулся ни на миллиметр.

-Ну как хочешь. Не голодный, значит. Сытенький такой, смотрю. Скоро самого пора того. Как кабанчика. Да я шучу! – маргинал с хрипом рассмеялся, закашлялся и сплюнул. Вынул из торбы неполную полтораху с мутно-белой жидкостью.

-Бражка. У Дюймовки вчера разжился. Я ей коробку помидоров и коробку яблок. Из сетевого выкинули. Хорошие. Почти не гнилые, – он отхлебнул. – О-о-о-о, емкая! А я ведь каменщик. Вот видишь – автовокзал. Я его строил. А сегодня пятница, а послезавтра второе воскресенье августа. День Строителя. Поздравь меня с праздником. За строителей! – половина бутылки пробулькала внутрь бомжа. – Вот вы – животные – лучше людей. Животные лучше людей. Вот ты сидишь, меня слушаешь, и ничего тебе от меня не надо, – голова бомжа снова задралась вверх и застыла в позе горниста, слившись в едином порыве с мятой полторахой.

-Что ты знаешь о Серафиме Сергеевиче Воскресенском, погремуха Пузырь? Ездит на… – Брик назвал марку машины. – Видел его с кем-нибудь? – Кот говорил вполголоса.

-Пузырь?.. Ну-у – есть такой… – втянутый в диалог бомж ничуть не озаботился источником голоса и происхождением внезапно обретённого, неравнодушного собеседника, владеющего человеческой речью.

-С кем видел-то? Дак с тёлкой этой чернявой, с Танькой. На машине они катались, – бражка благотворно действовала на словоохотливость. – А ещё вдвоём они – Пузырь и тощий такой, длинный, шарахались тут по улице. Но тот дядька солидный такой, пизда ляля, и базарит с акцентом – прибалт, что ли? Ну а так он всё один, Пузырь этот, редко с женой. Пузырь, да.

Бомж сфокусировал расходящиеся глаза. Рядом никого не было.

-Сам ты ебун большеголовый, – прозвучало откуда-то издалека, но он не услышал. Улыбаясь, он завалился на скамейку и закрыл глаза.

Он праздновал День Строителя.

***

Стёпа-Вася колдовал на кухне съёмной квартиры Саши и Кирилла, ангажировав на ужин макароны по-флотски, предварённые щами из серого крошева и свиной лопатки. Марик листал самоучитель по шахматам для начинающих, что делать кошачьей лапой было совсем непросто, но он справлялся. Брик размышлял. Люди, Коты, Волки, Лисы и теперь ещё один неизвестный, "Прибалт". Скорее всего Змей.

В дверь позвонили. Вася и Марик остались безучастными, не отрываясь от своих занятий. Как не слышали.

-Я открою!! – чуть громче, чем это было необходимо, сообщил им Брик.

На пороге стояли давешние Волки.

-Приветствую, милейшие. Что хотели? – тон у Кота был нейтрален.

-Разговор есть, командир.

-Наши старшие выражают уважение и призывают к сотрудничеству, – добавил более матёрый.

-Заходи – не бойся, выходи – не плачь, – улыбнулся Кот приглашающе, отодвинувшись с прохода.

На кухне оказались пятеро: двое Котов, двое Волков и Человек. Впрочем, Человек не отвлекался от шинкования лука и моркови для поджарки, он только повернул голову к вошедшим незнакомым "людям"и сказал:

-Вася.

-Брик, – сказал Брик.

-Марик, – сказал Марик.

-Иванов, – представился старший Волк.

-Ван Дусбург, – представился тот, что помоложе.

-Он голландец, – пояснил старший.

-Да что ты! С ума бы не сойти, – Брик изобразил удивление.

-Долгая история, – Ван Дусбург присел на табуретку. – Я присяду?

-Кто начнёт? – Кот внимательно смотрел в глаза Иванову.

-Мы не хотим войны. Ни с кем, а тем более с Котами. Но если нас вынудят… Но мы не хотим! – заверил Иванов.

-Жги, – поощрил Кот.

-Мы знаем о нападении на Чёрный Замок. И будем помогать в выявлении и наказании причастных. Нас наняли следить за Чёрной Королевой и не более того.

-Кто?

-Змей. Через Лис.

-И его имя?

-Здесь его зовут Дима. Он скупщик.

-Скупщик чего?

-Всего.

-Навестим комиссионщика?

-Поехали.

По адресу, зайдя в подъезд вместе с бабушкой, выгуливавшей большого белого кота по имени Миша, они подошли к железной коричневой двери с развороченным глазком. На их громкий, продолжительный стук открылась только дверь напротив, и соседка, а по совместительству ещё и старшая дома, сообщила, что Дима отбыл на неделю в командировку и нечего тут шастать.

С Волками расстались, обязав их при получении какой-либо информации незамедлительно ею поделиться.

Когда вернулись, ужин был уже готов. По его завершении Вася поинтересовался у Брика:

-Мне сказали, что ты не любишь майонез. Почему?

-Личная неприязнь. И я буду тебе благодарен, если в дальнейшем ты не будешь использовать его ни как продукт, ни как слово.

-Я услышал, не главная деталь в самолёте.

Вечером Вася углубился в просмотр телевизионного сериала типа "менты-бандиты", Марик в иллюстрированную энциклопедию мирового искусства, а Брик в размышления. Снова.

Размышлялка болела и чесалась.

***

Саша парился и загонялся, загонялся и парился. Ему хотелось начать ну хоть какие-то отношения с Машей, но она была отстранённо-вежливой, не проявляя ни грамма заинтересованности в сближении, и общалась с ним как со всеми, ничем его среди прочих не выделяя.

А выделиться хотелось очень сильно, но навязчивые мысли: "Она же Королева!"и "Она вообще из другого мира, у неё вообще всё по-другому!"уверенности не придавали, зато придавали ромашковому полю френдзоны научно-фантастический окрас. "Не получится с Машей, попробую с Ольгой Бузовой, если она раньше за Кирилла не выйдет". Здоровая ирония и беспощадный сарказм выручали, но ненадолго. Кирилл всё видел, но не лез, он уже прочил себе славу великого ландшафтного дизайнера. Осталось только дождаться приглашения с предложением обустроить лужайку у Белого дома от страны, в которой имеется мало-мальски приличный Белый дом. С лужайкой.

Сашины непонятки разрешились сами собой, и решение вопроса пришло с неожиданной стороны. После обеда (филе индейки в сливочном соусе с болгарским перцем и петрушкой, под залитую всем этим великолепием пасту аль денте в качестве гарнира) Маша подошла к Студенту и отозвала его в сторонку:

-Когда у тебя день рождения?

-Двадцать третьего мая. Было.

-Лучше поздно, чем никогда, – она протянула ему пластиковый пакет. – Поздравляю.

-Спасибо.

Он вынул из пакета коробку, завёрнутую в весёленькую подарочную бумагу с красным рождественским бантом на боку. Распаковал. Внутри оказались уже две, заводского изготовления, упаковки. Надпись на одной информировала: "Портупея чёрная, кожаная, в виде перевёрнутой пентаграммы". На другой: "Хвост кошачий, меховой, чёрный с анальной пробкой". Картинки на коробках были соответствующие.