Сердце эльфийки

Распахиваю глаза — розовый песок, лилово-пурпурные волны. И... длинные ноги Двоюродного Ренато. Я что, спала на нем? Всю ночь?! Щеки начинает жечь.

Он ведь мог перенести нас в свои покои. Но не стал. Потому что без моего согласия это непристойно. Мог уйти один — тоже не стал. Просто сидел со мной до утра под звездами.

Мне становится ужасно неловко. И в то же время... приятно. А еще у меня на запястьях новые браслеты. Резные, блестящие, с камнями. Тут все оттенки зеленого: изумрудный, травяной, хвойный. На фоне своего платья не сразу их заметила. Даже не знаю, радоваться или… я теперь Двоюродному обязана?

— Нравятся? — голос Ренато раздается около уха, его дыхание мягко согревает раковинку.

Ох, я же и до сих пор на нем… практически лежу. И не вскочить, как укушенная. Глупо будет.

— Очень... Они чудесные. Ты меня балуешь, Двоюродный. А за что? И... да, мы тут всю ночь?

Ренато спокойно поправляет мне волосы — как будто это совершенно естественно:

— За что? За прекраснейшую ночь в моей жизни, Мари. Ты быстро уснула, а я смотрел на море. Потом тоже поспал.

Сердце стучит слишком быстро. Ночевка получилась почти как... отношения. Но Ренато ничего не говорит. Ничего не поясняет.

— А Двоюродный Давиде здесь не появлялся? — спрашиваю.

— Я поставил защиту. Он мог только видеть. И все. Пусть бесится.

— Ты его совсем не любишь? — не жду правду, просто спрашиваю, чтобы не молчать. Боюсь тишины.

— Я? Мне на него плевать. Но теперь начинаю не любить. Ты о нем говоришь — утро портится.

Да, пока еще утро. Часов ни у кого из анамаорэ нет, просто внутреннее чутье времени.

— Не будем... — соглашаюсь. — У тебя сегодня дела?

Мне неловко. Я не знаю, что между нами. И что мне можно.

— Конечно, дела. Но это не повод не накормить тебя. И не проводить домой. Думаю, есть на виду у братца — снова его подразнить. Согласишься зайти ко мне внутрь, в мое личное пространство, малыш? Или мы все еще недостаточно знакомы?

Учитывая, что я буквально сижу у Ренато в объятиях... вопрос звучит забавно.

Интересно, я ему правда нравлюсь? Или это правила этикета? По большому счету Двоюродные уязвимы: при желании любая девушка может подробнейшими мыслеобразами передать кому угодно все, что было. Когда расследуют преступления, память всегда проверяют. Ну а тут речь о преступлении не идет. Речь о слабости и о репутации. Все знают, что Двоюродные коварны, но мы, Троюродные, опасны еще больше. От сплетника Паоло, который своими рассказами может сформировать любое мнение, до авантюристов, которые влюбляют Двоюродных, а потом всем в деталях показывают, как глупо он или она себя вели. Двоюродный, над которым смеются, это ужасно. Видимо потом некоторые и становятся кошмарными. Начинают пренебрегать или играть чужими чувствами, как Давиде или… сам Ренато. Манипуляторами становятся.

Я не могу до конца расслабиться с Ренато, но он в том же положении, что и я. Даже хуже: знает же, что я принимала от Двоюродного Давиде, его врага, сообщения…

Вслух говорю:

— Я согласна. Покажи мне наикрасивейшую столовую. А то дома начнут расспрашивать все подряд. Сокровищницу твою я скрыла. Но столовую скрыть не смогу.

— А если у меня и там яркие безделушки? — Ренато заливисто смеется.

Чем более расслабленно он со мной себя чувствует, тем лучше. Улыбаюсь:

— Тебе же хуже. Будут восторгаться и завидовать. Или спрячь их часть, — я развожу руками.

* * *

Безделушек в столовой, куда Ренато нас телепортирует, почти нет. Зато есть большущее ложе с кучей подушек, низкий стол, масса цветочных горшков с живописнейшей зеленью, подвески, колеблющиеся на ветру, издающие мелодичный звон, и фонарики. В этих фонариках «заперты» особенно крупные сгустки рассеянной повсюду энергии, переливающиеся разными цветами. А мелкие частички летают повсюду, как золотая пыльца. Днем их хуже видно, но тоже видно. Стены столовой зеленые, и кажется, комната переходит в сад, хотя на самом деле это не так.

— Очень уютно, — я с удовольствием опускаюсь на подушку, расправляя платье на коленях. Уже заметила, что Ренато мне и колье поменял. В комплект к браслетам. Наверняка и серьги тоже. Те, в которых я пришла, он на стол положил. Не потерялись.

По коже скользит холодок — я правда ему ничего не должна?

— Как насчет покормить друг друга без приборов? Руками, — Ренато внезапно смотрит на меня в упор. В его зеленых глазах лукавые огоньки.

Сослаться на то, что в столовую Давиде или еще кто придет, нереально. Это невозможно. Тут закрытое личное пространство. К щекам приливает жар:

— А что будем есть? — голос звучит чуть тише, чем хотелось бы.

— Сочное. Мягкое. То, что придется слизывать, — улыбка Ренато соблазняющая. — Выбирай.

— Хочешь быть сладким, а ты и так сладкий, — улыбаюсь ему в ответ, слушая, как подвески мелодично звенят на ветру.

— Так что, малыш? Правило простое: съесть все до последней крошки, — зеленые глаза темнеют.

Красиво, очень красиво. Удержаться от искушения поддаться Ренато сложно.

— Сахарные фрукты... Любые... А кто кого кормит первый? Если какая-то еда упадет на колени, что тогда? — от волнения я почти не дышу.

— До последней крошки, малыш. Если упадет… посмотрим, что будет, — взгляд Ренато откровенно темный.

Мы оба перепачкаемся. Следы можно убрать в купальне, а можно магически. Что хочет Ренато, я понимаю. И так же отчаянно чувствую: еще не время. Если сделать так сейчас, я буду сожалеть. Потому что не сделанное хочется доделать. А повторить то, что уже было, хочется не всегда. Ренато ко мне еще не привык. Вряд ли он даже позволил бы мне отчитывать его, как Эфимия.

Но одно дело благоразумие, а другое — то, что подсказывает мне внезапно ставший очень плотным и горячим воздух. Ренато смотрит на меня, как на десерт, который хочет растянуть… или проглотить целиком.

— Играем в одежде? — спрашиваю невинным тоном. Я пока еще владею ситуацией.

Ренато красиво изгибает бровь:

— А мы разве играем? Просто завтракаем. В одежде, разумеется.

— А ты всегда завтракаешь в рубашке? — мой тон все такой же непринужденный, хотя сердце стучит быстрее обычного. Я играю с огнем, понимаю... И уже не хочу останавливаться.

— Хочешь без нее, малыш? Хорошо… Ты уверена, что готова поесть без правил?

Темно-зеленая ткань рассоздается на моих глазах, открывая великолепное мускулистое тело Ренато. На публике никто не ходит без одежды, даже на пляже. Эти литые мышцы живьем видели только избранные. К щекам густо приливает кровь, мне становится жарко. А ведь Ренато даже меня не коснулся. Просто смотрит в упор. Жадно, откровенно, зрачки затопили радужки. Так, что сейчас нет и тени сомнения, насколько я его привлекаю.

— Где еда? — не узнаю свой голос. Взгляд не могу оторвать, рассматривая Двоюродного. Рассеянно скольжу по всему его роскошному телу, переводя взгляд на лицо. Улетаю с каждым мгновением. С каждым ударом сердца.

— Еда, малыш, давно на столе.

— Да? — вспыхиваю еще сильнее. Все мое тело горячее, а мысли путаются. С трудом перевожу взгляд с мощных мышц груди и кубиков пресса Ренато на стол. Там действительно стоит плоская большая тарелка, полная самых разных нарезанных фруктов. И глубокая миска с водой, чтобы споласкивать руки. А еще стаканы с соком.

— Я голоден... — низкий чувственный голос Ренато обволакивает саму мою душу. Залипаю взглядом на его соблазнительные губы. Они так и манят прикоснуться. Сердце бьется оглушающе громко, до шума в ушах, когда уже нет мира вокруг, нет совсем ничего. Только эти мягкие горячие губы и их нетерпеливо-нежные касания.

— Первой кормить будешь ты.

Сам его голос, как сок, густой и сладкий. Я беру кусочек сахарного персика, и мякоть оставляет липкие капли на кончиках пальцев.

Ренато не отводит взгляда. Его зрачки расширены, глаза почти черные в полумраке столовой. Я медленно подношу фрукт к его губам, и он принимает его беззвучно, кончик языка скользит по моей коже, обжигая.

Капли сока падают мне на обтянутое тканью платья колено. Выдыхаю.

— А это... крошки? Капли считаются? — спрашиваю, и сама не узнаю свой голос.

— Разумеется. Я их съем.

От одного звука его голоса меня прошивает удовольствием. Резко. Необратимо. Это слишком приятно, я почти не владею собой. Не смотрю, куда еще падают сладкие капли. Протягиваю сочный желтый ломтик Ренато, завороженно глядя, как мои пальцы оказываются все ближе к его губам.

Глава 7. Прошлое

— Съешь меня вместе с фруктом? — шепчу, ощущая, как внутри сладко обмирает. Прошлые поцелуи Ренато вспыхивают в памяти горячими искрами.

Ренато медленно пережевывает кусочек персика, но звук его глотания уносит все умные мысли прочь. Я никогда не думала, что можно так... есть.

— А ты приглашаешь? — его чувственно изогнутые губы блестят от сока.

Мое дыхание сбивается. Я хочу, чтобы Ренато вспомнил про капли на моем платье. Хочу, но боюсь признаться:

— Нет. Твоя очередь кормить меня. Я тоже... голодная, — голос звучит неожиданно низко.

Хочу, чтобы Ренато забыл, как дышать. Чтобы все его дела растворились, а этот завтрак длился вечность. Опасные мысли. Слишком опасные.

— Да. Моя... — его голос ниже обычного, немного хрипловат, в нем ни капли легкости.

Его пальцы, липкие от сока, подносят ко мне виноградину. Я раскрываю губы, и он задерживает ягоду на нижней чуть дольше, чем нужно. На языке — сладкий взрыв. А во взгляде Ренато — густой, темный голод.

«Троюродная Марисса, придешь сегодня в театр?»

Холодное, чужое сообщение прорывается в мой уютный, теплый мир, как порыв ледяного ветра. Какой еще театр?! Я сижу у Ренато на коленях, чувствуя каждую мышцу его мускулистого тела через тонкую ткань платья, ощущаю его дыхание на шее.

Только потом понимаю: это Валериано. Я не запрещала рабочие сообщения. Но сперва уснула на пляже в объятиях Ренато, а теперь... растворяюсь в них вновь. И мне с ним так хорошо, что опасно.

Но с Двоюродными так хорошо всем. В этом проблема.

«Конечно, собираюсь. А что, мои поклонники уже штурмуют театр?»

«После того как ты ушла с Двоюродным, интерес к постановкам с тобой вырос в разы. Нужно это использовать».

Взгляд Ренато проясняется. Мы все так же сидим в обнимку: он полуголый, я при полном параде и в украшениях.

— Мари... С кем ты говоришь? Я ревную, — его голос растекается по коже, как мед. Какой же у него красивый голос, а!

— По работе. Начальник интересуется, буду ли в театре. Мы должны обсудить вчерашний спектакль: что сработало, что нужно учесть.

Ренато вздыхает, ослабляя хватку на моей талии.

— Хочешь, я еще раз покажусь с тобой у ваших ворот?

Легкое движение пальцев, и следы сока исчезают. Капли на моем платье — тоже. Жаль. Ренато будто отдаляется, и мне становится немного холодно. А он уже в рубашке — темно-зеленой, в тон моим новым браслетам.

— И что мне им сказать про нас? — спрашиваю тихо.

— Что я почти тебя съел. И все еще хочу похитить, — Ренато улыбается привычно безмятежно.

Ну конечно. Он опять несерьезно...

— Конечно, хочешь. Я же тебе за спасение должна, — не могу спросить прямо, когда мы увидимся снова. Не доставлю ему такого удовольствия.

Ренато поправляет прядь моих волос:

— Я тебя найду. Возможно, не так быстро... у меня есть планы. Тебя ждут, бери украшения и обними меня крепко-крепко, — Ренато выглядит сосредоточенным.

Какие планы? Кто теперь окажется у него в руках? Какая девушка станет новым «украшением коллекции»? Снова гадать до судорог.

Ладно. У меня тоже есть планы. Например, найти Паоло и вытрясти из него хоть что-то. За сплетни я готова платить своими. Популярность — это всегда разговоры за спиной. Я ее хочу. А чего хочет Двоюродный Ренато — вопрос куда сложнее. Я ведь могу всем сказать, что он по уши влюблен. И доказательства у меня есть: ночной пляж, сад, дорогие подарки, поцелуи со вкусом фруктов.

Валериано, скорее всего, даже одобрит — для популярности театра это золото. Если ты интересна Двоюродному, то интересна всем. Эльфы хотят знать, чем же ты особенная, и не раз придут посмотреть на тебя, чтобы выведать твои секреты. Конечно, если этот интерес Двоюродного — полноценный роман, а не просто встреча на разок.

Я обнимаю Ренато, прижимаясь щекой к его груди у ключицы. Его запах окутывает меня.

— Ты обалденно пахнешь! Ну как так? Как можно быть настолько бессовестно совершенным?

Он смеется, и вибрация этого смеха проходит по моей щеке.

— Ты тоже, малыш. Прости, если сегодня я сказал тебе слишком мало ласковых слов. Теперь пойдем.

В его руках я чувствую себя драгоценностью, выставленной на продажу. Красивой, дорогой... но не любимой.

Мы телепортируемся. Толпа на площади у ворот Троюродных мгновенно взрывается шепотом. Толпа тут никогда не редеет — просто одни эльфы сменяют других. И, конечно же, кто-то замечает мои браслеты первым. Гул ползет по площади: «Смотрите, они одеты в одинаковых цветах!»