Лютумвиль. Королевство огня и глины

– Что же, новый глашатай мне не помешает, – вслух призналась Де Люта, сдавив двумя пальцами послушный кончик носа. – Будешь прекрасным, словно девушка, и холодным, как лезвие ножа. Никому не удастся отогреть твое ледяное сердце даже за тысячу лет, ведь полюбить ты сможешь только себя…

Лик юноши стремительно обретал черты. Пухлые губы, устремлявшие вверх свои уголки, рождали надменную ухмылку. Большие глаза с легким прищуром и вздернутые брови дополняли образ эгоиста и гордеца. Внешность действительно привлекательная, но, как это часто бывает со скульптурами, не наделенная природными изъянами, а потому – слегка отталкивающая во всей своей невозможной гармонии.

Нащупав в полумраке леску, Регина провела ею по дну болванки и сняла голову с «постамента». Взгляд королевы упал на стеклянные шкафы. Именно там она хранила заготовки тел, созданные ее помощниками, братьями-близнецами Морусом и Рубусом. Они мастерски справлялись с порученной обязанностью, избавляя повелительницу от кропотливой и до ужаса скучной работы. Завернутые во влажные тряпки, готовые туловища оставались свежими, покорно дожидаясь своей очереди.

Роль братьев в процессе создания новой жизни не была секретом. Каждый в Лютумвиле знал о привилегии, что выпала близнецам, а потому в редкие моменты, когда их добровольное затворничество прерывалось, горожане изводили помощников королевы вопросами. Без толку. Суровые идентичные лица, походившие на посмертные маски, сохраняла спокойствие. Морус и Рубус не жаловали за зря любопытствующих. Между собой они давно решили, что Де Люта оживила их для дела, а молоть языком могут и другие. Монархиня ценила преданность братьев, а потому нужды они не знали…

Неторопливо шагая вдоль выстроенных в ряд стеклянных гробов, Регина рассматривала каждое тело, замирая на секунду, прислушиваясь к ощущениям. «Нет-нет-нет», – шептала она, не прекращая поиски. Остановиться ей довелось у предпоследнего шкафа. «То, что нужно!» – сорвалось с губ.

Королева открыла прозрачную дверцу и приблизилась к заготовке. Уверенным, но аккуратным движением она приставила голову к туловищу. «Последние штрихи, мой дорогой!» Мягко скользнув большим пальцем по уродливой линии на шее голема, Регина заставила ее исчезнуть.

Фигура по-прежнему оставалась бездыханной, и лишь королева могла изменить это. Поместив металлический коготь на указательный палец, она обошла голема со спины и оставила на затылке три загадочных символа. После – вернулась на исходную позицию, вновь оказалась лицом к лицу с истуканом. Немного подавшись вперед и приоткрыв, словно в поцелуе, рот, монархиня пустила легкую струйку своего дыхания в разомкнутые губы.

Лицо создания задергало мускулами, ноги согнулись в коленях, руки пришли в движение. Мальчишка неловко касался своего тела, клацал челюстями, по очереди моргал глазами и раздувал ноздри. Так новый житель Лютумвиля познавал дарованное ему тело и привыкал к подвижности. Немного освоившись, парень заглянул в глаза монархини и тут же рухнул на одно колено.

– Ваше величество! – сипло воскликнул он.

– Дитя мое. – Королева опустила руку на плечо новому слуге.

– Не сочтите за дерзость, но я бы хотел узнать свое имя…

– Твои светлые волосы не оставили мне выбора, Нарциссус! Носи это имя с гордостью.

Регина плавно взмахнула над головой юноши, отчего лицо его резко изменилось. Робкий и кроткий мальчишка, что еще минуту назад боялся заговорить, уверенно поднялся с колен. Самодовольная улыбка расползлась по его кукольному лицу.

– Буду рад жить и умереть с вашим именем на устах! – произнес он, закинув назад непослушную прядь волос.

– Живи, покуда можешь, наслаждайся, а о смерти не думай. Я сама решу, когда придет твой час. – Регина указала глашатаю на дверь.

Свою работу владычица выполнила на совесть, и сейчас ей не терпелось остаться в одиночестве. Нарциссус склонил голову и незамедлительно вышел. В королевстве имени Де Люты стало на одного жителя больше.

Глава 4

Ссамого утра на центральной площади яблоку было негде упасть. Люди изнемогали на солнцепеке, устало опираясь друг на друга. Они изредка поглядывали то на старинные башенные часы, то на балкон с трибуной – тот самый балкон, с которого вещает ее Величество Регина Де Люта. До полудня оставалось чуть больше двух часов, но, несмотря на это, стояло настоящее послеобеденное пекло. Жадное до облаков небо раскалилось добела, а гигантский солнечный диск уверенно застыл в зените.

С минуты на минуту ожидалось появление нового вестника – его речь открывала праздничную неделю. Зеваки шептались, что в этом году роль глашатая досталась совсем молодому парнишке – слухи об этом давно облетели весь Лютумвиль. Чего ждать от предстоящей недели – могла сказать лишь Регина. Единственное, что было известно наверняка, – монархиня почтит подданных визитом. С последним словом герольда дворцовая стража разомкнет щиты, и монархиня, словно львица, уверенно двинется к самому краю площадки, откуда поприветствует народ безмолвным кивком.

Эта часть празднества – тоже традиция. Не произнося и слова, королева срывает овации. Словно буйные морские волны, они бьются о каменное возвышение, не стихая до тех пор, пока правительница не подаст знак. Тогда собравшиеся замирают. Они знают, что в следующий миг Регина бросит по ветру белый шелковый платок. Он достанется самому высокому, проворному или везучему лютумвильцу… Тому, кто волей случая сможет попросить монархиню о чем угодно, за исключением бессмертия.

Еще до рассвета к площади стягивались десятки безумцев. Они занимали удобные места близ трибун, желая попытать счастье. Ослепленные стремлением заполучить личную вещь королевы, а вместе с тем исполнить мечту, они много часов проводили в лучах беспощадного солнца. Уставшие и голодные авантюристы беззвучно повторяли тихую, лишь им известную молитву, едва шевеля потрескавшимися от жары губами и высасывая последние капли влаги из опустевших фляжек.

Так представители «авангарда» занимали несколько первых рядов у балкона. Не всем, однако, удавалось выстоять до конца. Лениво переминаясь с ноги на ногу, лютумвильцы то и дело падали без чувств. На помощь им никто не спешил. Напротив, слабаков дружно и не без удовольствия выталкивали из толпы, избавляясь тем самым от конкурентов в борьбе за ценный трофей.

Удивительным было то, что завладеть вещицей мечтали все от мала до велика! И даже знаменитое «проклятие королевского платка» не страшило безумцев. Число счастливчиков, в разное время завладевших фетишем, перевалило за сотню. Но далеко не каждому он принес счастье. Странное стечение обстоятельств нередко становилось причиной трагических смертей, порождавших темные легенды и суеверия.

Впрочем, того, кто углублялся в обстоятельства несчастий, ждало разочарование. Никакой чертовщины и темной магии. Владельцы платков просто не справлялись с обрушившейся на них удачей. Без малого каждый просил столько золота, сколько мог унести в мешке, но спина его ломалась совсем не поэтому. Отринувший нужду голем пускался во все тяжкие, растрачивая деньги на алкоголь, однодневные романы и азартные игры. Эта дьявольская воронка удовольствий засасывала все глубже, не давая и шанса опомниться. Бывший оборванец не замечал, как падает на самое дно… Итог у подобных историй был, как правило, один: на пол дешевой таверны или брусчатку темного переулка проливалась кровь. Счастливец погибал, даже не успев толком истратить внезапно нажитое богатство.

Одна из самых жутких историй приключилась с местным кузнецом. Никто не знал, каким чудом хромой на обе ноги, подслеповатый старик обошел толпу долговязых юнцов. Но именно ему довелось урвать белоснежную ткань с красной вышивкой. Малус провернул то, что оказалось не под силу другим, и оставил ни с чем молодых соперников! Его жена Камелия по-доброму смеялась над несбыточными планами. Она бы и во сне не поверила, что отец ее детей вытянет счастливый билетик… Соседи же не скупились на колкости. «Этот жеребец свое отскакал!», «он и с кровати без посторонней помощи встать не может!», «шансов у него, как у бедолаги Сорбуса, потерявшего обе руки под колесами экипажа!» – хохотали они за спиной у работяги.

Но все случилось так, как случилось. Когда Малус ступил на порог, пошатываясь от количества выпитого, Камелия с облегчением выдохнула. Страх, что несмолкающим комариком увивался за ней весь день, отступил. Тогда ей подумалось, что на дне стакана муж нашел утешение после вполне предсказуемой неудачи. Как же она ошибалась… Ведь уже через мгновение глава семьи достал из-за пазухи тот самый платок. Он громко икнул и, слегка поморщившись от удовольствия, припал к материи губами. Камелия с ужасом вглядывалась в кипенно-белую ткань. На фоне общей серости, поглотившей дом кузнеца, изящный предмет казался парусом одинокого корабля, заплутавшего в северных водах.

Едва осознав случившееся, Камелия ахнула и попятилась назад, словно предчувствуя беду. Спокойная и покладистая женщина принялась рыдать, в надежде образумить супруга. Уже тогда она знала, что вместе с деньгами в ее дом придут несчастья. Мать семейства упала на колени и взялась целовать чумазую ладонь благоверного. Она заклинала его избавиться от вещи.

– Продай, отдай, подари или закопай в землю! Сделай с ним что угодно, только не оставляй себе! – кричала женщина, глядя на мужа снизу вверх.

В глубине души она ждала, что эти слезы отрезвят Малуса во всех смыслах и он, следуя совету, предаст огню проклятый сувенир. Увы, все случилось с точностью до наоборот.

– Дура! Мне выпала великая честь! Ты должна гордиться мною! Встань сейчас же и приготовь пожрать, – прозвучало в ответ.

Камелия едва не лишилась чувств. Она схватилась за холодный угол железного стола. Подняться стоило неимоверных усилий. Ноги подкашивались, словно страшная беда уже приключилось с ее семьей, а в ушах звенело, как после выстрела. Осознав полное бессилие перед волей мужа, мать пятерых сыновей утерла слезы рукавом платья и направилась в кухню. Меньше всего ей хотелось быть поколоченной за непослушание.

Женщина наполнила чашу похлебкой и робко взглянула на Малуса, желая распознать в его глазах хоть капельку сочувствия. Мужчина, будто зачарованный, рассматривал чертов платок, на котором алели три заветные буквы: Р. Д. Л. Вблизи они казались искусным узором, но издалека инициалы ее величества представлялись брызгами крови, дурным знамением.

Следующие несколько дней прошли относительно спокойно. Камелия, как обычно, трудилась по дому и воспитывала детей, а Малус, нехило обобрав казну, праздновал свой триумф. На радостях мужчина забросил дела и теперь не вылезал из таверн, где угощал собравшихся. Словно герой эпосов, удачливый старик купался в лучах славы и восхищения. По крайней мере, сам он свято верил в это, опрокидывая очередную кружку пенного. Все это жутко не нравилось Камелии, но права голоса она не имела. Все, что ей оставалось – подчиняться. В конце концов, пьяный муж – это по-прежнему живой муж, а значит, все наладится, как только в его сердце поулягутся страсти.

Как ни странно, без труда озолотившись, Малус потерял многое. Среди прочего – тепло домашнего очага, рядом с которым в былые времена собиралась большая семья. Нет, мужчину нельзя было назвать романтиком. Каждый, кто его знал, мог подтвердить: кузнечество – его стезя. Ведь Малус и сам походил на кусок железа: твердый, холодный и тяжелый, в гневе он раскалялся докрасна, поразительно долго и неохотно остывая после. Его невозможно было представить где-либо еще, кроме как за наковальней. Ну, если только за шатающимся столом в прокуренной питейной или в дешевом борделе, что на закате дня открывал свои двери.

Камелия верила, что муж пресытится славой и успокоится. Ведь шальные деньги могут вскружить голову лишь желторотому юнцу, а не тому, чья борода окунулась в серебро… Но даже тут она жестоко ошибалась. Проклятие настигло Малуса внезапно. В один из будних вечеров… За несколько часов до своей гибели мужчина вышел из дома, вместо жены поцеловав истрепанный платок. Он отправился туда, где о его подвиге слышали тысячу раз. Но вернуться обратно ему было уже не суждено.

Изувеченное тело нашли недалеко от любимой таверны Малуса. Пьянчужки, ведомые нуждой, свернули в переулок, чтобы помочиться. Привыкшие к темноте, но все еще хмельные глаза до последнего не различали крупный силуэт прямо у их ног. Поначалу гуляки решили, что это очередной любитель солода упал без сознания, так и не добравшись домой. Товарищи понадеялись узнать мужчину в лицо, но, наклонившись, с ужасом отпрянули. На влажной от дождя и мочи брусчатке лежал обезглавленный труп. Пьяницы подняли страшный шум, на их крики сбежалась вся округа.

Когда свет керосиновой лампы разогнал темноту подворотни и пролился на несчастного, открылась по-настоящему страшная картина. На истерзанной плоти, словно пропущенной через мясорубку, не осталось живого места – сплошные синяки, порезы и ссадины. Голова куда-то исчезла, но искать ее пришлось недолго. Словно поросший мхом валун, она лежала у противоположной стены. Искаженное лицо не давало подсказок. Единственное, что помогло опознать покойника, – тот самый платок, что маленьким серым уголком торчал из разбитых губ.

Рассуждения о последних минутах Малуса приводили в оцепенение даже бывалых хулиганов. Каждый говорил свое, но все сходились в одном – когда смерть пришла за бывшим кузнецом, он спасал платок, а не себя. Его сгубил не кровожадный прохожий, а одержимость. Почти все собутыльники Малуса находили обстоятельства его смерти весьма символичными. Между собой они кивали: видать, только так и можно было заткнуть неуемного болтуна…

Жизнь некогда успешного мастера оборвалась внезапно и с позором. В беспросветном переулке, рядом с кучей собачьего дерьма, он встретил свой конец. Камелия, почуявшая неладное еще с вечера, от кошмарных новостей едва не лишилась рассудка. Точно в бреду, она лепетала что-то о проклятии королевского платка и билась головой о пол. Пятеро ее сыновей вмиг осиротели. Но и на этом несчастья семьи не кончились.

Одной ненастной осенней ночью соседи Камелии услышали душераздирающие крики, но никто из них не поспешил на помощь. Казалось, то был лишь очередной припадок Камелии, коих за неделю случалось с дюжину. Город, по первости ошарашенный бесчеловечным убийством, постепенно забывал о случившемся. Лютумвильцы сопереживали несчастной, но более не могли делить с ней скорбь. Со временем соседи привыкли к тому, что из вдовьего особняка доносятся рыдания. В каком-то смысле та роковая ночь ничем не отличалась от предыдущих… Но именно тогда была поставлена кровавая точка в и без того печальной истории.

Под утро непогода стихла. Ветер перестал гнуть хлипкие деревья, тучи побледнели и расступились, позволив первым лучам солнца пролить немного тепла и света на утопающую в грязной воде землю. Начинался самый обыкновенный день, не предвещавший открытий. С рассветом на улицах Лютумвиля одна за другой появлялись «ранние пташки» – те, кому приходилось вставать раньше соседей.