Крылья Империи 2

А что иначе? Влияния у меня никакого теперь нет, я сам по себе отныне. Ну, Второв ещё есть, в какой-то мере можно на него и на его деньги рассчитывать. Но только лишь в какой-то мере, доверять полностью никому не нужно. Активы? Стройка? Заводик наш? Ничего на меня не записано? Так и не надо. Пока. Бумага о распределении долей есть, нотариус её завизировал, вот это главное.

– Не откажу, Николай Александрович, – соглашаюсь, принимаю приглашение…

***

После плотного обеда, который я по той ещё привычке называю ужином, мы с хозяином дома уединяемся в его кабинете. В полёте всё думал, что именно мы будем выпускать? И пришёл к выводу, что делать нужно что-то особенное, чего ещё не было. И пришла мне в голову идея заняться воздушными перевозками. Нет, я и раньше задумывался над этой темой, но как-то прочие дела затягивали и не позволяли на ней сосредоточиться, так как нужно было закладывать основы Военно-Воздушных сил Российской Империи, что я успешно и сделал. Истребительная авиация есть, бомбардировочная тоже. Даже свой Командующий в лице великого князя появился.

И бомбы в Петербурге выпускать начали. Процесс налажен, работа идёт, и моё непосредственное участие уже не требуется.

Так что я даже благодарен императору за свою опалу, появилась возможность реализовать новые задумки.

А перевозками можно не только в гражданских целях заниматься, но и в военных. В военных даже больше. По прошлому моему Памирскому вояжу отлично знаю, так сказать, убедился на собственном опыте, насколько сильно снабжение запаздывало. Сидеть в ожидании подвоза необходимого нам снаряжения приходилось очень долго.

Наличие какого-нибудь транспортного самолётика сильно облегчит выполнение любого задания командования. Это я не говорю о высадке или выброске десанта и техники. Ох, что-то меня понесло. Слона будем есть по кусочку.

А автомобили немного подождать могут. Запустим одно производство, приступим к другому, время и возможности есть. И я вроде бы как официально здесь вообще не при делах…

– Коньячку? – мимоходом бросает Второв и проходит мимо небольшого шкафчика с напитками.

– Благодарю, нет, – отказываюсь. И чего предлагал, если всё равно мимо прошёл?

Сажусь в то самое кресло, которое облюбовал во время моего прошлого посещения этого дома. Вытягиваю натруженные ноги, откидываюсь на спинку и на мгновение прикрываю глаза. Всё-таки устал. Столько времени провести в постоянном напряжении, управляя самолётом на морозе, да под обжигающим лицо ветром, это вам не хухры-мухры. Даже мой молодой тренированный организм выматывается и требует отдыха.

Николай Александрович тактично не мешает, не надоедает разговорами и даёт время немного отдохнуть. Приоткрываю глаза и наблюдаю, как он тихо шуршит обёрткой в коробке, как щёлкает гильотинкой, чиркает спичкой и раскуривает сигару. Как выпускает облако синего дыма, жмурится довольно, переводит взгляд на меня…

Я морщусь, и он тут же спохватывается, торопливо машет рукой, разгоняет дым и с явно читаемым на лице смущением отворачивается в сторону. Тянется к пепельнице, но не удерживается от ещё одной затяжки. Нужно отдать ему должное, на этот раз сразу выдыхает дым в сторону, тут же гасит сигару и встаёт, идёт к окну, отдёргивает в сторону штору и открывает форточку.

– Не удержался, – винится за доставленное неудобство.

– Ничего страшного, – улыбаюсь и полностью открываю глаза. – Главное, что вовремя спохватились и погасили сигару. А я не успел дыма наглотаться.

– Как же так, Николай Дмитриевич, случилось, что вы дым на дух не переносите? – возвращается на своё место Второв и смотри с любопытством, ждёт ответа.

– Аллергия, наверное, – продолжаю улыбаться. Слухи о моём отвращении к куреву и табачному дыму и сюда докатились. Поясняю. – У меня от дыма страшно болит голова. Язык словно мылом намыливают, и подташнивать начинает. Я потому-то и чую издалека запах табачного дыма.

– Никогда не слышал ничего подобного, – в удивлении качает головой Николай Александрович и в который уже раз переводит разговор на интересующую нас обоих тему с задержкой строительства. – Как думаете, в чём может быть дело?

– А я знаю? – теперь уже мне приходится удивляться. И тоже в который раз. – Это не я всё время здесь, в Москве, был, а вы. И, признаться, я удивлён, почему вы до сих пор не выяснили, в чём там проблема.

– Пытался. Выяснял я, – с досадой хмыкает в рыжие от табачного дыма усы Второв. – Да только ничего не понял. Слишком мудрёными словами инженер наш объяснял. А когда я ему на это указал, так он и посоветовал за вами съездить. Всё равно, мол, никто кроме вас этот вопрос решить не сможет.

– А почему вы всё это там, в Петербурге, не рассказали? – хмурюсь.

Я уже всё это не один раз слышал, но лучше о стройке говорить, чем наши будущие проекты обсуждать. Раньше времени не люблю подобным заниматься, сглазить можно. Уже один пример есть – только собрались автомобили строить и на тебе, опала приключилась. Так что тьфу-тьфу, но лучше о стройке.

– А вы бы тогда поехали? – вопросом на вопрос отвечает компаньон.

– Вряд ли, после короткой паузы признаюсь. – Скорее всего, по телеграфу бы постарался узнать, в чём дело.

– То-то и оно, – хмыкает Николай Александрович. Наклоняется вперёд, тянется рукой к сигаре, и, не успев дотронуться, тут же отдёргивает руку, смотрит на меня и с досадой цыкает. – Аллергия же.

– Благодарю, – киваю. – Устал я, Николай Александрович. Может, спать?

– Коньячку на сон грядущий точно не желаете? – с хитрецой во взгляде смотрит на меня Второв.

Отказываюсь и поднимаюсь на ноги. Какое-то время стою, чтобы в себя прийти. Второв же тем временем подходит к заветному шкафчику, достаёт оттуда бутылку хорошего коньяка, откупоривает пробку и аккуратно, тонюсенькой струйкой, нацеживает в хрустальный пузатый бокал граммов пятьдесят. Возвращает бутылку на место, осторожными круговыми движениями размывает напиток по стенкам бокала и с наслаждением принюхивается. И вроде бы как оправдывается передо мной:

– А я с вашего позволения да с устатку приму. В оздоровительных целях, как доктор прописал.

– На здоровье, – откланиваюсь и, наконец-то, отправляюсь в спальню. До чего же день нервный получился…

***

С утра пораньше едем на Выставку. А куда же ещё? Наше приобретение пока никакого официального названия не имеет. Называть его предприятием или заводиком рано, язык не поворачивается, так что пока так. От входа идём пешком, по пути отвечаем на приветствие полицейских. Первым делом проверяю, цел ли самолёт. Дежурившему там патрулю от щедрот даю серебряный рубль. Второв хмурится недовольно, не по душе ему подобное расточительство, но молчит. Зато городовые при виде его недовольной физиономии подтягиваются. Ничего, зато охранять будут лучше. Предупреждаю, что сегодня к самолёту, вот прямо с утра, должны будут подвезти банки с бензином. НЗ трогать пока не собираюсь, пусть лежит. И где-то через час я лично подойду и займусь переливанием бензина в бак самолёта.

– Городовой в чине урядника кивает и осторожно удивляется:

– Неужто сами, ваша светлость, переливать станете?

– А кто же ещё? – смотрю на него. И добавляю. – Помощников у меня здесь нет.

– Так вы скажите, что делать нужно, мы и сделаем, – предлагает городовой И торопливо добавляет. – А вы присмотрите, чтобы мы всё правильно сделали.

– Хорошо, – киваю. – Вот ещё рубль за инициативу.

– Лишнее это, – произносит полицейский, но рублишко тут же исчезает в его широкой ладони. – не беспокойтесь, лично всё сделаю.

Теперь можно и в павильон пройти. А там работа идёт ни шатко, ни валко, больше для видимости, чем для дела. Инженер наш, Виктор Аполлинарьевич, при виде меня в буквальном смысле расцветает:

– Ваше благородие, наконец-то! – бросается навстречу, заставляет меня притормозить и напрячься. А ну как налетит и с ног собьёт. Очень уж он экспрессивен в своём неудержимом порыве.

– Доброго утра, – приходится отступить на шаг, поскольку инженер тут же принялся объяснять, в чём причина задержки. Горячится, раскраснелся, пытается за руку меня схватить и потянуть за собой. Показать что-то хочет. Не стал обламывать Виктора Аполлинарьевича в его душевном порыве. За дело ведь горит, подобное рвение приветствовать надо, а не глушить на корню.

– Показывайте, в чём загвоздка? – мановением руки посылаю его вперёд.

– Извольте последовать за мной, – тут же переходит на деловой тон инженер и вся его горячность мигом улетучивается…

А всё дело в том, что после установки станков на размеченные места свободного пространства в павильоне оказалось гораздо меньше, чем прикидывали мы с Второвым.

– Видите? – показывает на пол инженер и тут же протягивает мне листок с чертежами проекта. – Если здесь поставить козловой кран, как вы хотите, то вот эти наружные стены не выдержат. Они же в один кирпич сложены. Придётся усиливать. А это время и дополнительные расходы. И для сборочного цеха места совсем мало останется.

– И что вы предлагаете? – спрашиваю, потому что вижу, готовое решение у него уже есть.

– Предлагаю полностью переделать проект и соединить ваши два павильона в один. Справа так и останется производственный цех, слева будет сборочный. И с прокладкой рельс для крана никаких проблем не будет. По центру со стороны поля большие ворота установим.

– А столярка и инструменталка? – предложение мне нравится, но кое-что уточнить не помешает. – Склад где планируете разместить? И кран тогда в производственном цеху такой грузоподъёмности не нужен, как вы вначале запланировали. Максимум, что от него требуется, готовый мотор поднять со стапеля и на тележку установить. Но тогда рельсы придётся тянуть до сборочного, это вы понимаете? Для разгрузки.

– Именно это я и собирался вам предложить, – словно ребёнок радуется Виктор Аполлинарьевич. – Тогда у нас остаются площади под другие вспомогательные помещения. Мало ли что ещё потребуется?

– Потребуется обязательно, – разглядываю предварительные наброски на протянутом мне листе бумаги. Вроде бы всё ясно, и предложение вполне себе толковое. Лучше моего точно. Но. – А почему вы раньше это решение не предложили? И почему этот вопрос с моим компаньоном не решили?

– Я пробовал, – он с беспомощным видом смотрит на Второва и разводит руками в стороны. – Но Николай Александрович не стал решать этот вопрос. Он объяснил так – любой финансовый вопрос пожалуйста, а всё, что касается технической части проекта должны вы решать. А не предлагал лишь потому, что в тот момент не знал, для чего всё это будет предназначено.

– А теперь, выходит, узнали? – оглядываюсь на компаньона, и Николай Александрович тут же отворачивается в сторону. Делает вид, что его что-то там очень сильно заинтересовало. Что интересного может быть в обыкновенной кирпичной стене?

Впрочем, понятно. Сердиться за то, что проболтался, нет никакого желания, в данный момент его болтовня даже на пользу пошла.

– Хорошо, я вас понял, – я действительно всё понял. Поворачиваюсь к Второву, окликаю его. – Николай Александрович, будем делать так, как нам предлагает господин инженер.

– Нужно будет ещё кирпич закупить, – осторожно вклинивается Виктор Аполлинарьевич. – И цемент с арматурой для заливки плиты во втором павильоне. Рельсов и шпал тоже не хватит.

– С этими вопросами обращайтесь напрямую к Николаю Александровичу, – отмахиваюсь. – У вас предварительные чертежи перепланировки готовы?

– Нет, кто же знал…, – тушуется инженер. Но тут же спохватывается и даже вскидывается. – Но если вы согласны изменить проект, то я в течение двух дней всё подготовлю.

– Двух дней у меня нет, – тяну задумчиво. Времени у меня и правда нет, подводить полковника просто не имею права. – Постарайтесь за сегодня сделать основные наброски и вечером ждём вас у Николая Александровича дома. Проверим, обсудим. Заодно и поужинаете…

***

День прошёл в беготне и суете. До обеда. Нужно было провести послеполётную подготовку, заправить самолёт и подготовить его к завтрашнему перелёту. В Москву тоже потихонечку приходило тепло, и я с тревогой смотрел на полуденное по-весеннему жаркое солнце. А ну как растопит снег и что мне, по лужам, что ли, разбегаться?

Потом я отсыпался. Вечером после ужина тщательно просмотрел подготовленные чертежи, обговорил непонятные мне моменты на схемах и дал добро на переделку. После позднего и подзатянувшегося ужина снова завалился в кровать. Утром встал ни свет, ни заря, позавтракал плотно, с собой взял НЗ в виде нарезанных с ветчиной бутеров, и сразу же после завтрака уехал к самолёту.

То ли в Москве холоднее, чем в Петербурге, то ли отсутствие пассажира во второй кабине сыграло свою роль, но длина разбега оказалась чуть ли не в полтора раза короче позавчерашней. Плюс взлетал в предрассветных сумерках, чтобы только-только выдерживать направление разбега. И высоту набрал быстро, и скорость держал повыше, поэтому уже после полудня садился в Гатчине.

Заход на посадку и сама посадка никакой сложности не составили. Да и вообще, после столь длительного, как у меня, перерыва в полётах, навыков пилотирования не потерял и восстановился сразу. Это как на велосипед садиться после многолетнего перерыва. Если в детстве научился ездить, то кататься в любом возрасте будешь. Самолёт даже такой простой это, конечно, далеко не велосипед, их даже сравнивать нельзя, но основной принцип тот же.

И вообще тут всё попроще. Захотел лететь – лети, понадобилось приземлиться – только смотри, чтобы площадка нормальная попалась. Дли́ны разбега и пробега небольшие, скорости и веса́ смешные, даже попавший под колесо камень не всегда к поломке приводит. Но этот плюс так же даёт и минус. Невеликие скорости значительно увеличивают время полёта. Ползёшь этакой букахой по небу, а часики тикают. Это вокруг аэродрома летать хорошо, а между городами уже тяжко, долго и нудно. И в туалет не сходишь, и косточки не разомнёшь, терпеть приходится.

Ещё и с бензином проблема, не везде его можно приобрести, и это тоже учитывать приходится. Прощёлкаешь расход, не уследишь за остатком топлива в баке по какой-либо причине, и придётся садиться на вынужденную. И всё, взлететь уже не сможешь, придётся где-то бензин добывать. А это время и не всегда его будет вдоволь. Потому-то и сам вожу в багажном отсеке запас бензина и курсантам своим то же самое советую делать.

А ещё что хорошо, так это не нужно ни у кого запрашивать разрешение на взлёт, получать добро на посадку у аэродрома прилёта, не требуется диспетчерское сопровождение по маршруту. В общем, сам себе голова…

В Гатчине садился на раскисший снег. Полуденное солнце хоть и весеннее, но жаркое, оттого на посадочной полосе образовались лужи. И я в эти лужи плюхнулся!

Нет, притёр аппарат как положено, и лыжи даже заглиссировали. Но в первый момент. Дальше как водится, всё наперекосяк пошло. Самолёт юзом повело, боком разворачивать стало. Я педалями стараюсь момент компенсировать и аппарат по курсу выровнять, да куда там! Упёрся ногой в педаль, давлю что есть силы, а толку ноль, как шёл самолёт боком, так и идёт. Хорошо хоть не хвостом вперёд, вот бы смеху было. День же, народа на стоянке хватает, потом обязательно шуточки бы пошли, смешочки. А мне оно надо?.

Состояние полной беспомощности, когда от тебя ничего не зависит. Бесит. И ничего не сделать, остаётся набраться терпения и ждать. Мгновения, растянутые в минуты.

Потом скорость упала, лужи-то не везде оказались, самолёт просел, а поскольку так и шёл боком, то врубился в снежную слякоть со всей своей авиационной нетерпимостью к твёрдым земным поверхностям. Да так, что только ледяные брызги во все стороны веером полетели. Словно фонтан под фюзеляжем заработал, крылья от ударивших по ним брызг загудели. Я даже испугался, что полотно пробили. Не и мне, само собой, тоже досталось, надуло в кабину воды, словно ледяной душ принял.

Потом сцепление появилось, выровнял аппарат, отрулил к своему ангару. Из кабины вылез мокрый, вода с меня ручьём бежит. Первым делом к печке кинулся, нужно было в срочном порядке от промокшей одежды избавиться. Холодно, промёрз моментально, зуб на зуб не попадает. Разделся, закрутился вокруг буржуйки, поворачиваюсь то одним боком, то другим, сушиться пытаюсь.

Таким и нашёл меня в ангаре Кованько, в нательном мокром белье, продрогшего до синевы.

– Орёл! – хмыкнул, оглядел меня с ног до головы. – Докладывай, как слетал?

– Ваше превосходительство, – вытянулся и приступил к докладу. – Полёт в обе стороны прошёл нормально, техника отработала без замечаний.

Кованько покосился на мои босые ступни, я переступил с ноги на ногу, поёжился.

– Да грейся ты уже, – полковник махнул рукой и подтянул к себе серую промасленную скамейку. Прямо так, ничего не подложив под, г-м, шинель, плюхнулся на неё и мрачным голосом проговорил:

– Что нормально слетал, и техника отработала без замечаний, это хорошо. Плохо то, что там, – он с многозначительным видом покосился куда-то на крышу ангара. – Уже обо всём знают. Так что одевайся и поехали. Вызывают нас обоих.

– Мокрое же всё, – возопил.

– Ничего, потерпишь, – встал со скамейки полковник. Понаблюдал за моей несчастной физиономией, покряхтел, с какими потугами я пытаюсь в мокрый комбинезон влезть и смилостивился. – Хорошо, дома переоденешься.

– Кто хоть вызывает? – пользуясь тем, что начальник немного оттаял, задал самый главный для меня вопрос. – Сам?

– К великому князю поедем, – после короткой паузы всё-таки соизволил ответить Александр Матвеевич. – И мой тебе совет, Николай Дмитриевич, ты уж не перечь там, выслушай спокойно, что тебе скажут.

Я лишь кивнул головой в ответ. А что? Совет ведь дельный, я и сам не собирался что-то лишнее говорить. Но и достоинство своё тоже блюсти намерен, от принципов отступать не собираюсь. Тут же как? Спросят за дело – отвечу. А если выговаривать за что-то пустое вроде тех надуманных обвинений начнут, так по обстановке ориентироваться буду…

Глава 4

Мария Фёдоровна, императрица и по совместительству жена и мать, с утра была не в духе. Не в духе, это ещё слабо сказано, она просто кипела от возмущения после вчерашнего позднего разговора с Ольгой. Своенравная девица ни за что не хотела понимать, что своими необдуманными поступками дискредитирует императорскую семью в глазах общественности.

– Ну какой общественности, mamá? Это наше-то спесивое окружение общественность? Которое так и трётся вокруг тебя и papá, лебезит в жалких попытках заслужить хотя бы малую толику вашего благосклонного внимания и получить от этого хоть какие-то преференции, – возражала дочь. И легкомысленно добавляла. – И о каких поступках конкретно ты говоришь? Не понимаю. Что-то я ничего плохого в своих действиях не нахожу.

– А твои прогулки с младшим Шепелевым в Гатчине? Что ты на это скажешь?

– Я тогда немного заблудилась, и князь любезно согласился меня проводить, – не растерялась с ответом Ольга и победно улыбнулась.

Видимо, та прогулка оставила о себе приятные воспоминания, раз дочь так расцвела. Мария Фёдоровна недовольно поджала губы:

– Проводил? – взглянула строго. – Под ручку? На виду у всех?

Но дочь не обратила никакого внимания на строгий взгляд маменьки. И недовольно поджатые губы тоже проигнорировала, не до того ей было, чтобы замечать все эти мелочи. Она продолжала думать о чём-то своём и тихонечко улыбаться этим своим мыслям.

– Было скользко, я даже один раз упала, – вспомнила о столкновении и последующем своём падении на снег, и краска смущения залила щёки. – Николай Дмитриевич оказался настоящим рыцарем, самым галантным образом подал мне руку и помог встать. И потом просто вынужден был взять меня под руку.

– Господи, какой ещё рыцарь? Откуда ты это взяла? Опять начиталась этих своих бульварных романов! – рассердилась Мария Фёдоровна. – А эти твои выходки! Почему опять от охраны убежала? Ты же взрослая девушка, а иногда ведёшь себя, как ребёнок.

– Как кто? – упрямо вскинулась Ольга и нахмурила брови. И стала удивительным образом похожа на своего отца в гневе. – Я давно уже не ребёнок. С кем хочу, с тем и гуляю. И разве в Гатчине настолько опасно гулять, что обязательно нужна охрана?

– Не уводи разговор в сторону! Нельзя быть такой упрямой и своенравной. Ты должна служить примером своим подданным и, в отличие от них, от простых людей, не можешь поступать так, как тебе хочется. Положение обязывает, сколько раз можно повторять одно и то же? А ты что делаешь? Какой-то молодой человек позволяет себе с тобой всякие вольности. Не с кем-нибудь, а с великой княжной! Стыдно!

– Никакие вольности он не позволял. И вообще, ты сейчас о чём говоришь? О каких именно вольностях?

– М-м, – замялась Мария Фёдоровна. Пошедший не туда разговор перестал ей нравиться. Но она не была бы императрицей, если бы не умела находить выход из любого неловкого положения. – Ты что, не могла найти себе кого-то лучше, чем этот нищий поручик из захудалого провинциального рода?

– Вы же сами ездили смотреть на показательные выступления князя. И даже личной аудиенции удостоили тогда в ложе, не так ли? Что изменилось с тех пор? А в газетах пишут, что нищим он стал после того, как papá…

– Ольга! – мать строгим голосом оборвала дочь на полуфразе. – Верить всему тому, о чём пишут бульварные газетёнки, верх легкомыслия. И вообще, почему ты читаешь эту жёлтую прессу? Странный выбор. Газеты, романы…

– Я хочу быть в курсе того, чем живёт наша империя. И если эти, как ты говоришь «бульварные газетёнки» не закрывают, значит, они для чего-то нужны. Между прочим, в них пишут, что papá поступил несправедливо, когда отобрал у Николая Дмитриевича его же собственное имущество. И, кстати, чем тебе романы не нравятся? Какой вред они несут? Это же просто развлекательное чтиво.

– Если твой отец так поступил, значит, он вынужден был сделать именно это. Ты же не знаешь всех причин такого решения и уже делаешь скоропалительные выводы, – императрица, а сейчас она выступала именно в этой роли, встала и с осуждением посмотрела на дочь, сверху вниз. – Жаль, что я напрасно надеялась на твоё благоразумие. С этого дня я запрещаю тебе читать любую бульварную прессу. И встречаться с этим мальчишкой тоже запрещаю. Ты меня поняла?

– Но, mamá, – воскликнула Ольга и сжала кулачки. – Ты ещё запрети мне из своей спальни выходить!

– Если это пойдёт тебе на пользу, обязательно запрещу, – холодом в голосе императрицы можно было воду замораживать. – Пора подыскивать тебе подходящую для замужества пару. Это сразу заставит тебя повзрослеть.

– Но-о, – такого завершения разговора Ольга не ожидала и явно растерялась. Однако быстро взяла себя в руки, упрямо сжала губы и приподняла подбородок. Строгий взгляд матери встретила своим, упрямым, не отвела глаз в сторону.

Мария Фёдоровна, императрица в данную минуту, но никак не мать, вышла, плотно притворив за собой дверь. Ольга же продолжила какое-то время сидеть, потом медленно встала, подошла к окну и уставилась долгим, ничего не замечающим взглядом, куда-то вдаль. Через несколько минут шумно выдохнула и решительным голосом произнесла:

– Это мы ещё посмотрим!

А Мария Фёдоровна в этот момент раздумывала, каким образом разрубить этот Гордиев узел с поручиком. Поручиком? А служит он в Гатчинской школе, где начальником этот, как его? Кованько! Государыня удовлетворённо улыбнулась, довольная своей памятью – она её снова не подвела. А над Кованько кто стоит? Сандро! Значит, надо обязательно поговорить с Александром, кровь не водица, разбавлять её нельзя…

***

Почему-то думал, что поедем в Зимний, и оттого удивился, когда от Адмиралтейства повернули налево и поехали по Галерной. Не ожидал, что великий князь примет нас в своём дворце.

Проехали в арку, остановились у парадной.

– Николай Дмитриевич, не стоит заставлять ждать великого князя, – поторопил меня Кованько и не дал осмотреться. Но успел увидеть справа открытые ворота и стоящие внутри просторного помещения сверкающие лаком автомобили. Импортные, между прочим.

Внутри прислуга приняла на руки верхнюю одежду и предложила немного подождать, пока великому князю доложат о нашем появлении. Ожидание не затянулось. Совсем скоро нас проводили в кабинет.

Я немного нервничал. И совсем уж не ожидал, когда великий князь с выражением вселенской скуки на лице сквозь зубы поинтересовался, чему такому я все эти месяцы учил выпускников нашей Школы, если они летать не умеют? Дурака валял?

Прямо так и сказал. И нет, я не ошибся. Не спросил, а именно что сказал. Словно непреложный факт констатировал. Не поднимая головы, не отрывая взгляда от каких-то бумаг на столе. Без приветствия, без вежливого обращения, словно с последней кухаркой или дворником разговаривал, этак пренебрежительно, цедя слова сквозь зубы или через губу. Хозяева земли русской, что б их перевернуло! Не хозяева, а господа, а мы для них что-то вроде рабов, так получается?