Мера всех вещей. Убийство в замке Сфорца

– Возьмите вот это, – сказала молодая служанка, доставая из сундука парчовое платье, которое было бы слишком узким мужчине вдвое тоньше Тротти, впрочем не бывшего великаном. – Думаю, оно вам прекрасно подойдет.

Потом Галлерани забеременела. И Лодовико, который как-то сказал Тротти, что «беременные женщины вызывают у него отвращение», внезапно перестал с ней встречаться. Тогда он стал чаще наведываться в покои к молодой жене, ночью, спускаясь по крутой лестнице, разделявшей два этажа, одетый лишь в легкую шелковую рубашку, которую, впрочем, почти сразу снимал. И эти подробности Тротти тоже узнал от самого Моро, очень детально описывавшего свои любовные утехи.

Пусть вас не удивляет недостаток стыдливости в таких деликатных вопросах: в эпоху Возрождения интимная жизнь супругов отнюдь не была их личным делом, если один из них оказывался правителем или наследником престола. Если бы вы могли спросить об этом Тротти, он рассказал бы вам о том, как Альфонсо д'Эсте провел свою первую брачную ночь с Анной Сфорца в Ферраре – в присутствии Франческо Гонзага, арагонского посла Симонотто да Бельпьетро и четырех-пяти придворных. Эти люди сначала раздели Альфонсо, а затем уложили его в постель рядом с юной супругой. Однако Альфонсо совсем не стремился исполнить супружеский долг и многожды вставал с постели. Возможно, он был смущен обилием людей в спальне, а может, будучи неопытным в житейских делах, всерьез полагал, что киска его супруги кусается. Тогда Гонзага взял ситуацию в свои руки: буквально под угрозой побоев он заставил юного аристократа остаться под покрывалами и предупредил, что не даст ему встать, пока тот не завершит дело.

– Так, теперь ноги, – сказала Тереза, вынимая из сундука длинные разноцветные чулки по французской моде.

Это было невыносимое зрелище. Тротти, не слишком внимательный к моде, никогда не позволил бы себе даже пройтись рядом с человеком, одетым в такое, а сегодня ему пришлось во все это облачиться.

Впрочем, если уж что-то вызывает отвращение, то оно его и вызывает.

Поэтому, когда Беатриче вследствие ночных визитов Моро забеременела, Тротти забеспокоился. Он был уверен, что пока жена пухнет, правитель Милана не прикоснется к ней даже мизинцем, облаченным в перчатку, а найдет, чем удовлетворить свои желания, в другом месте. И почему бы снова не с Галлерани, по-прежнему самой красивой женщиной Милана, к которой Моро, как многие говорили, сохранил искреннюю и прочную привязанность? Галлерани, которая по сравнению с Беатриче была как алмаз рядом с куском колбасы.

Тротти с тоской посмотрел на доставшуюся ему одежду. В Ферраре он скорее предпочел бы запереться у себя дома, чем надеть такое. Но Милан – не Феррара.

В Милане мужчины передвигались на мулах, а женщины, зажиточные женщины, – в повозках. Эти повозки, нечто среднее между алтарной плитой и сицилийской тележкой, позолоченные и безвкусные, запряженные двумя или четырьмя кобылами, были настоящим кошмаром для пешеходов. Может показаться странным, но в Милане в конце XV века уже были проблемы с дорожным движением.

Джакомо Тротти знал, что по прямому приказу Моро лишь немногие повозки имели разрешение въезжать в замок Джовия в любое время дня и ночи. И среди них была повозка Чечилии Галлерани, которую, однако, уже давно не видели в замке. Нельзя сказать, что это было решающим фактором: Моро мог выйти из замка по своим делам и спокойно отправиться в дом любовницы, учитывая, что ее муж в тот период проживал в Сан-Джованни-ин-Кроче, под Кремоной.

Именно поэтому сегодня на вечере у Галлерани и находился Джакомо Тротти, посол Эрколе, герцога Феррарского. Чтобы хорошенько рассмотреть Галлерани, понять, украшает ли ее лоб новая драгоценность или же она щеголяет в платье из узорчатого бархата, из тех, что вытканы золотой нитью, – такие подарки мог сделать только Моро, как он обычно и поступал в залог любви. Можно не сомневаться: от мужа такие подарки она получать не могла. Граф Лодовико Карминати Бергамини, за которого Моро выдал Чечилию, когда удалил ее из замка Сфорца, был одним из самых скупых людей во всем Милане, даже во всей Священной Римской империи.

– Спасибо, синьорина Тереза, – сказал Тротти тоном вежливой печали, – могу я вам помочь закрыть сундук?

– Благодарю вас, ваше превосходительство, но я справлюсь сама. Как открыла, так и закрою. Вот видите?

И Тереза, подмигнув, указала на странный механизм из дерева и железа, вставленный между ящиком и крышкой, заканчивающийся чем-то вроде руля.

– Его изобрел мессер Леонардо и подарил моей госпоже, – сказала Тереза с гордостью, как будто сделала это сама. – Это механизм с рычагом. Поворачиваешь руль вот так, и крышка поднимается и опускается сама, и никакой силы не надо. Эта штука – чудо, и вы представить себе не можете, сколько времени она нам экономит. Мессер Леонардо – гений, вы согласны?

– Без сомнения, – ответил Джакомо Тротти, которому впервые за весь его дипломатический день представился случай сказать то, что он действительно думает. – Полагаю, для мессера Леонардо нет ничего невозможного.

– Но это невозможно!

Мужчина в розовом с досадой захлопнул сундук. За его спиной с задумчивым видом стояла смуглая женщина лет пятидесяти. Она глядела на него, уперев руки в бока.

– Может, ты оставил их в мастерской? Ну, в той комнате наверху.

– Не может быть! Я прекрасно помню, что положил их сюда, меньше месяца назад.

– Прекрасно! Ну, прошел всего месяц…

Человек в розовом покачал головой, глядя на сундук, будто это была его вина. Затем он поднял голову и посмотрел на женщину. У него было немного странное лицо, скорее мужественное, чем красивое; в длинных светлых волосах виднелись седые пряди, а борода была практически не тронута сединой. Его глаза, обычно добрые, теперь сузились от злости, – так злятся на родителей.

– Будь добра, поменьше сарказма, Катерина. Это важные документы, я не ношу их с собой просто так.

– Может, их взял Салаи? Ты же сам говорил: он ворует все, что не прибито к полу…

Охваченный внезапным волнением, что, кстати, случалось с ним весьма часто, мужчина повернулся и вышел в соседнюю комнату, не переставая говорить.

– Джакомо прекрасно знает, что мои бумаги трогать нельзя. А не то я его выпорю и оставлю без ужина. – Он перебирал бумаги на грубо тесанном столе, продолжая говорить, обращаясь к женщине. – Кстати, об ужине, Катерина, пожалуй, целый каплун на троих – это многовато. Сегодня я попрошу вас немного убавить пыл. У нас есть бобы и репа, думаю, этого хватит.

– Да, для тебя хватит. К тому же немного мяса пошло бы тебе только на пользу. Ты очень исхудал с тех пор, как я приехала. Прошло три месяца, а ты потерял фунтов десять.

– Три месяца… а мне кажется, будто прошло десять лет, – сказал мужчина, продолжая поиски. – Не говоря уж о том, что я не ем мясо мертвых животных и не буду есть его ни сегодня, ни завтра: никогда. А из-за чего я теряю вес, так это из-за чертова памятника, этой конной статуи. А теперь еще не найти эти проклятые листы – черт знает, куда они сгинули.

– У листов нет ног, они не умеют ходить, сынок.

– А вот матери иногда не уходят куда подальше, Катерина, матушка моя. Почему бы вам не передвинуться куда-нибудь и не дать мне спокойно поискать?

– В молодости ты не был таким грубым. И таким скупым.

– А вы откуда знаете? Вас же тогда не было. Что до скупости – меня довели до этого, мне не платят уже два месяца. С вашего позволения. – Мужчина отстранил мать рукой, направился к курятнику и начал рыться в клетках.

– Я не чистила ими курятник, – сказала Катерина терпеливо.

– Я бы не удивился, если бы вы это сделали, – ответил мужчина, вставая на ноги и поправляя пояс на своем розовом одеянии. – Как будто такого никогда не… Погодите, я вдруг что-то засомневался…

Мужчина, не убирая правой руки с пояса, левой потянулся к воротнику розовой куртки, надавил вниз и вытащил из-под одежды записную книжку, полную сложенных листов и бумажек. Положив ее на стол, он с величайшей осторожностью открыл ее и извлек два листа желтоватого пергамента, на которых были видны рисунки лошадей с надписями и еще какими-то предметами вокруг. Он быстро прикрыл лицо рукой и возвел глаза к небу.

– Ты носил их на себе? – хихикая, спросила Катерина.

– Должно быть, я положил их туда два дня назад, перед тем как отправиться в замок, – ответил он, глядя на мать, словно пытаясь понять, не сердится ли она. – Простите, Катерина.

– Ты мог бы иногда называть меня мамой.

– Простите, мама. Я столько всего теряю, что иногда…

Сухой стук крепких костяшек в дверь прервал его речь. Катерина обернулась, но мужчина ловко обошел ее и пошел открывать. Не то чтобы он стеснялся своей матери, но… В общем, может быть, чуть-чуть. В зависимости от того, кто этот посетитель. Но в столь ранний час посетитель мог быть только один.

Мужчина в розовом открыл дверь и увидел перед собой человека чуть ниже ростом и значительно старше. Он был одет в черный парчовый камзол и стоял с непокрытой головой: шляпа уже была в руках в знак почтения. По всему видать, слуга, из важных, но все же слуга.

– Мессер Леонардо да Винчи? – спросил пожилой мужчина.

– К вашим услугам, – ответил тот.

Два

– О, мессер Леонардо, как я рад видеть вас.

Посреди просторной площади, известной как Оружейный двор[7], стоял Лодовико Моро, он знаком попросил Леонардо подойти. Рядом с ним был герцогский сборщик податей, сиятельный кавалер Бергонцио Ботта, худой человек с хищным взглядом. Под мышкой он, как обычно, держал толстую бухгалтерскую книгу.

– К услугам вашей светлости, – осторожно ответил Леонардо. Всякий раз было трудно понять причину вызова ко двору Моро. Это могло быть воодушевление, как на следующий день после Райского праздника[8], когда правитель Милана осыпал Леонардо похвалами перед всем двором, или же все могло оказаться совсем наоборот.

– Идите, идите, – сказал Лодовико со спокойной улыбкой. – Господин сборщик, кажется, вас зовет камергер.

Это был не слишком ренессансный способ предложить господину сборщику податей поскорее удалиться, поскольку правитель Милана хотел поговорить с Леонардо с глазу на глаз. Бергонцио Ботта, поклонившись, стал пятиться назад, развернулся и направился в сторону башни Санто-Спирито. Лодовико помолчал, осмотрел все вокруг, не глядя на Леонардо, а затем медленно прошел к широким южным воротам, подав знак Леонардо следовать за ним.

– Ваша светлость сегодня кажется особенно довольным, – осмелился заметить Леонардо, пытаясь определить настроение работодателя.

– Так и есть, маэстро Леонардо, так и есть, – ответил Лодовико, не переставая улыбаться и продолжая шагать. – И знаете почему?

– Надеюсь, ваша светлость соблаговолит поделиться со мной причинами своей радости.

– Это, конечно, не секрет, – ответил Моро. – Уже нет. – Император Максимилиан Габсбургский окажет нам честь, взяв в жены нашу горячо любимую племянницу Бьянку Марию, по случаю Святого Рождества. Дом Сфорца соединяется с императором, маэстро Леонардо.

Ах, вот оно что. Уже несколько месяцев Лодовико пытался пристроить в жены Бьянку Марию Сфорцу Максимилиану Габсбургскому, императору Священной Римской империи, льстя ему непрерывными заверениями в дружбе и, главное, огромным приданым. При дворе шепотом говорили о четырехстах тысячах дукатов, то есть больше половины годового дохода всего герцогства. Это примерно как если бы нынешний министр экономики пообещал выдать дочь за президента США, предложив в приданое половину налоговых поступлений нашего полуострова – сумму, которая исчисляется миллиардами.

– Мы отправимся со свадебным кортежем в начале ноября, маэстро Леонардо. И будет совсем не сложно организовать отъезд невесты, собрать всех наших близких, нашу свиту здесь, в замке, устроить фейерверки, – даже очень легко. Знаете, почему?

Ах, ах.

У Лодовико Моро было образование, выдающееся даже для знатного господина той эпохи, хоть и без особого упора на греческую философию. Однако, судя по всему, он отлично усвоил диалектические приемы Сократа, которые заключаются в том, чтобы заставить самого собеседника изречь нужный ответ, попросту прижав его к стенке. Когда Моро начинает целовать тебя в шею, – говорили при дворе, – будь начеку: сейчас он задерет тебе подол сзади.

– Нет, ваша светлость.

– Потому что в нашем распоряжении эта великолепная площадь, – сказал Лодовико, широким жестом указывая на Оружейный двор, окруженный стенами. – Этот великолепный просторный, широкий внутренний двор. А напротив… – Лодовико, уже подойдя к воротам, поднятой вверх ладонью указал на огромное пространство перед подъемным мостом. – А напротив, как видите, площадь еще больше, идеально ровная, без всяких излишеств. Иными словами, мессер Леонардо, совершенно пустая.

И взгляд Моро, оторвавшись от площади, обратился на Леонардо. На лице еще блуждала улыбка, в глазах ее уже не было.

Прошло четыре года с того дня, когда Лодовико официально поручил ему то самое дело, с которым, как похвалялся Леонардо, он справится лучше любого другого. И десять лет с тех пор, как он поклялся, что сможет это сделать.

Десять лет назад Леонардо предстал перед Лодовико Моро с длинным письмом, в котором утверждал, что может проектировать бомбарды, прокладывать подземные реки и рвы, строить неприступные замки, и лишь в конце этого письма вскользь упомянул, что немного умеет и рисовать. Это было уже примечательно, особенно учитывая, что да Винчи был приглашен в Милан в качестве музыканта, виртуоза игры на лире да браччо собственного изобретения[9]. Но одна фраза в письме особенно поразила Лодовико Моро.

Я смогу взяться за создание коня из бронзы, который станет бессмертной славой и вечным почитанием великой памяти Вашего господина-отца и доблестного дома Сфорца.

Это обещание превратилось в придворное поручение, благодаря которому Леонардо получил жилье – двухэтажную мастерскую в Корте Веккья рядом с собором, где он работал, и (теоретически) солидное жалованье. Но за годы это обещание, по мнению некоторых, стало приобретать оттенок хвастовства. И среди этих некоторых был и сам Моро.

– Вот уже три года, маэстро Леонардо, как вы уверяете меня, что душой и телом отдаетесь разработке памятника памяти моего господина-отца, – продолжал Моро, не отрывая взгляда от Леонардо. – Вы не раз заверяли меня, что памятник находится в стадии реализации, настолько уверенно, что я специально приказал расчистить и выровнять это обширное пространство перед замком, где мы сейчас стоим.

– Я счастлив сообщить вашей светлости, что глиняная модель коня почти готова и сможет быть выставлена в конце следующей недели на этой самой площади.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Sala degli Scarlioni (ит.) в замке Сфорца назван так по рисункам на стене в виде красно-белых зигзагов. Зал известен тем, что в нем с 1956 по 2015 год выставлялась последняя (незаконченная) работа Микеланджело «Пьета».

2

Кастелян (от лат. castellum – замок) – средневековая должность смотрителя, управляющего замком.

3

Замок Порта Джовия – первоначальная средневековая крепость XIV века, которая стала основой для замка Сфорца.

4

Речь идет о картине Леонардо да Винчи «Дама с горностаем».

5

Суффикс – uccio/-uccia (-учо/-уча) – (зд.) уменьшительно-пренебрежительный.

6

Двор Роккетта – замок внутри замка Сфорца, где был вынужден жить Лодовико Моро.

7

Оружейный двор (Piazza d'Armi, ит.) – самый большой внутренний двор замка Сфорца в Милане, исторически служивший местом для размещения войск и тренировок, окруженный вековыми стенами с гербами Висконти и Сфорца.

8

Свадебный праздник 13 января 1490 года – свадьба племянника Моро, Джана Галеаццо Марии, с неаполитанской принцессой Изабеллой Арагонской. Леонардо да Винчи создал декорации и сцену; праздник вошел в историю как «Райский праздник». Он показал гостям богатство и политическую власть Лодовико Моро.

9

Лира да браччо (lira da braccio, ит.) – буквально «ручная лира», струнный смычковый инструмент. Был распространен в Италии в XV–XVI веках. Поэты-музыканты использовали ее для сопровождения импровизированных чтений лирической и повествовательной поэзии.