Московский сыщик. 1903. Книга 3.

— Тихон, саквояж поставь возле двери и доставай сразу лампу. Тут света вообще нет. А ты аккуратно поставь ящик вот сюда, — Пётр Степанович показал городовому на место с другой стороны двери. Потом повернулся к Рябинину и Белозёрову:

— Доброго дня, Аристарх Платонович, Василий.

Белозёров кивнул в знак приветствия.

— Добрый день, Пётр Степанович, сделайте сначала общие снимки комнаты, а потом переходите к телу, — распорядился Рябинин.

Пока Мохов доставал лампу, Лужин установил штатив и подошёл к Белозёрову:

— Сделал осмотр комнаты?

— Да, все следы от грязных сапог принадлежат убитому. Я уже проверил. Сделаете снимки, потом посмотрим тело, — ответил Василий.

Пётр Степанович кивнул и вернулся к Мохову, который уже разжёг лампу и ждал указаний.

— Тихон, встань чуть в стороне, чтобы на снимок не попасть, и подними лампу как можно выше, — сказал фотограф.

Через пару десятков секунд он сменил пластину в камере:

— Можем начинать осмотр тела. Сейчас сделаю снимок.

Лужин переместил штатив ближе к телу, показал Мохову, как держать лампу, и сделал новую фотографию.

Поленов лежал на боку возле узкой деревянной кровати. Белозёров опустился на одно колено, стараясь не делать резких движений, чтобы не вызвать приступ боли. Пётр Степанович опустился рядом.

— Посмотри‑ка сюда, Василий Игнатьевич, — сказал Лужин, указывая на небольшое, едва заметное отверстие на сукне жилета под левой лопаткой. — Крови почти нет. Ткань пробита тонким, длинным лезвием.

— Один точный, хладнокровный удар под левую лопатку, аккуратно между четвёртым и пятым рёбрами, — произнёс Белозёров. — Убит мгновенно. Человек даже не успел осознать, что происходит. Почерк один в один, как у Гусятникова. Думаю, когда Семён Лукич сделает вскрытие, он подтвердит мои выводы.

— Тот же самый душегуб? — спросил подошедший Рябинин.

— Думаю, да, Аристарх Платонович. Точнее скажет судебный врач. Но, судя по характеру раны, скорее всего, так и есть, — ответил Василий, поднимаясь с пола с помощью трости.

— Значит, работает, скорее всего, одиночка, — резюмировал Рябинин. — Плохо, очень плохо, если мы имеем дело с профессиональным наёмным убийцей. Ладно, заканчивайте тут. Я пошёл вниз. Воронов с Румянцевым должны уже допросы свидетелей начать. А Мельникова напоследок оставить, — судебный следователь глянул на стоявшего в коридоре городового. — Иди к Аркадию Ильичу, пусть тело забирают и везут в прозекторскую.

Городовой быстро побежал на первый этаж. Рябинин ещё раз обернулся и, глянув на тело, добавил:

— Василий, когда заберут тело и проведём допросы, начнём обыск при понятых.

— Хорошо, я спущусь, как закончим. Хочу послушать, что Мельников скажет, — сказал Белозёров.

Горюнов поднялся вместе с городовыми:

— Василий Игнатьевич, тело забираем?

— Да, Аркадий Ильич. Можно забирать, — ответил Белозёров.

— Аркадий Ильич, поставь здесь городового, — попросил Лужин. — Мне ещё тут, возможно, придётся улики снимать, а я уже дышать не могу. Выйду пока на улицу.

— Конечно, Пётр Степанович, идите. Городовой присмотрит за аппаратурой. Заодно проследит, чтобы в комнату никто не входил без ведома, — кивнул Горюнов.

Лужин и Белозёров направились вниз по лестнице, освобождая комнату для городовых, которые уже стояли в коридоре с носилками.

— Как здоровье, Василий? — поинтересовался фотограф.

— В целом хорошо, но рана всё ещё даёт о себе знать. Грудь ноет постоянно, — Василий непроизвольно потёр место, куда «Мясник» нанёс удар своим стилетом.

— Надо было тебе в лечебнице ещё полежать. Хоть ты и в молодом теле, но оно же тоже не железное, — тихо сказал Лужин, чтобы их никто не услышал.

— Всё хорошо будет, Пётр Степанович. Заживает уже. Пара недель — и всё забудется, — улыбнулся Василий.

Спустившись на первый этаж, Лужин сразу направился к выходу из трактира, а Белозёров подошёл к Рябинину, Воронову и Румянцеву, которые стояли напротив сидевшего за столом хозяина трактира Мельникова.

— Итак, Мельников, — заговорил Воронов, увидев, что подошёл Белозёров. — Поленов жил у тебя почти два месяца. Кто к нему приходил? Вспоминай всё, если не хочешь пойти соучастником по делу об убийстве чиновника Горного ведомства.

— Ваше благородие, да не ходил к нему никто! — запричитал Мельников, крестясь. — Поленов этот, Николай Петрович, всё сидел у себя, бумажки какие‑то писал да в лупу камни разглядывал. На улицу выходил только по вечерам. Но… — трактирщик запнулся и глянул на Рябинина.

— Что «но»? — спросил судебный следователь. — Не крути, Мельников. Если не хочешь на каторгу за убийство поехать.

— Накануне это было, ваше высокоблагородие, — чуть ли не шёпотом заговорил трактирщик. — Вчера поздно вечером, как раз во время ливня. Часов в девять, когда в трактире самый шум стоял. Народу полно, все пьют, орут. Со двора через чёрный ход зашёл человек. Я ещё сначала подумал, что постоялец. Они ходят там, чтобы через толпу в трактире не пробираться.

— Как выглядел? — спросил Воронов.

— Высокий, худой, плечи узкие. Одет был в длинное пальто, ткань дорогая, у нас тут в таких не ходят. На голове шляпа с широкими полями, и воротник пальто, главное, поднятый до самого носа. Лица вообще видать не было!

— Назвал себя? — Воронов смотрел на трактирщика, не сводя взгляда.

— Ничего не сказал, ваше высокоблагородие! Спросил только: «Поленов у себя?» Голос такой тихий, я даже с первого раза не услышал. Он поднялся на второй этаж, пробыл там минут пятнадцать, не больше. Потом так же тихо спустился и ушёл через чёрный ход. Я думал, это знакомый Поленова или, может, дружок какой. А сегодня утром зашёл за очередной платой, а инженер‑то мёртвый лежит…

Воронов посмотрел на Рябинина, потом на Белозёрова:

— Ну и что делать с ним будем? В участок?

— Да за что же меня в участок, ваше высокоблагородие… — снова заныл Мельников.

— Не надо, толку от него нет, — ответил Рябинин, не обращая внимания на стенания трактирщика.

Мельников, услышав слова судебного следователя, вскочил из‑за стола и рухнул перед Рябининым на колени:

— Спасибо, благодетель, спасибо! Я ведь не виноват! Всё рассказал, как на духу… — Мельников хотел обнять ноги Рябинина, но судебный следователь сделал пару шагов назад и повернулся к Василию:

— Пошли обыск проведём. Устал я уже от его стонов.

Белозёров кивнул и вместе с остальными пошёл на второй этаж.

Рябинин махнул рукой понятым, которых привёл околоточный, чтобы они следовали за ним.

Василий дождался, пока судебный следователь даст указания понятым, и приступил к осмотру. Ему было ясно, что убийца что‑то искал, но создавать видимость ограбления, как в доме Гусятникова, душегуб не стал.

Белозёров не стал метаться по комнате, а начал от двери, двигаясь справа налево. Проверил подоконники, простучал тростью половицы, осмотрел печную отдушину. Ничего. Осмотрел книги, которые лежали на столе. Затем Василий добрался до кровати, возле которой лежал саквояж Поленова. Саквояж был открыт, внутренние карманы вывернуты наружу. Убийца явно торопился или был уверен, что забрал всё самое ценное.

Белозёров вытащил из него все оставшиеся вещи и сложил на кровать. Потом поднял саквояж и взвесил его на руке.

— Пётр Степанович, — позвал Василий фотографа, — подержите‑ка, — Василий передал сумку Лужину.

Фотограф взял саквояж и нахмурился:

— Тяжеловат. Мой, когда пуст, весит намного легче.

Василий Игнатьевич взял саквояж обратно, поставил его на стол и стал тщательно осматривать. Наконец пальцы Белозёрова нащупали едва заметную неровность возле грязных латунных ножек.

— Пётр Степанович, дайте мне ваш тонкий нож, — попросил Василий.

Лужин достал из своего саквояжа нож, который использовал для работы, и протянул Белозёрову. Взяв инструмент, Василий аккуратно поддел дно саквояжа. Звякнули скрытые защёлки. Дно саквояжа приподнялось, открывая узкую, хорошо подогнанную потайную нишу, пропущенную убийцей при поспешном обыске.

Из ниши фальшивого дна саквояжа Белозёров осторожно извлёк несколько предметов. Первым был толстый замызганный дневник в самодельной кожаной обложке, перетянутый резинкой. Страницы его были исписаны мелким, убористым почерком, только вместо привычных слов там везде были непонятные Василию значки, математические формулы и шифрованные колонки цифр.

Вторым предметом оказался сложенный в несколько раз большой лист бумаги. Василий осторожно развернул его на столе. Это был нарисованный умелой рукой схематичный фрагмент топографической карты северного уезда с подробным нанесением речных русел, горизонталей и высот. В одном месте, на самом изгибе речушки без имени, стоял жирный крест, обведённый кружком, с пометкой «Участок № 4».

Наконец, с самого дна потайной ниши Белозёров достал небольшой холщовый мешочек, перевязанный верёвкой. Мешочек был сильно тяжёлым для своих маленьких размеров.

— Что там, Василий? — не выдержал начальник сыскного отделения Воронов.

Белозёров с трудом развязал туго затянутую верёвку и высыпал содержимое мешочка на чистый лист бумаги, который ему подал Рябинин.

На бумагу с тихим стуком выпали несколько расколотых кусков серовато‑белого кварца размером примерно с куриное яйцо. В солнечном свете, едва пробивавшемся сквозь грязное окно, на поверхности камней вспыхнули ярко‑жёлтые металлические вкрапления и маслянисто блестящие прожилки.

— Это же порода… — произнёс Рябинин, подойдя к столу. — Похоже, те самые камни, про которые рассказывал приказчик Захаров.

— Не просто порода, Аристарх Платонович, — произнёс Василий, рассматривая самый крупный из кусков. — Это образцы с жилы. И, судя по всему, невероятно богатой.

— Я могу сделать химический анализ в своей лаборатории, — заговорил Лужин. — Я, конечно, не горный инженер, но кое‑что понимаю в этом деле.

— Нам нужно немедленно доставить всё это в отделение, — с азартом проговорил Воронов. — Пётр Степанович, запаковывай находки!

— Не спеши так, Иван Макарович. Сначала снимки, потом протокол изъятия. Понятые всё должны засвидетельствовать и подписать, — усмехнулся Рябинин. — Иначе потом мы это всё к делу не приложим.

— Извини, Аристарх Платонович. Азарт, понимаешь ли, — Воронов улыбнулся и отошёл в сторону.

Снимки улик и составление протокола изъятия заняли полчаса. Рябинин опечатал комнату убитого инженера и запретил хозяину трактира её открывать до окончания расследования. Горюнов уехал вместе с городовыми, пообещав Аристарху Платоновичу в кратчайшие сроки прислать ему заключение судебного врача.

Спустя ещё час две пролётки остановились возле сыскного отделения. Забрав оборудование Лужина, все направились к нему в лабораторию.

В лаборатории Лужин быстро снял сюртук и позвал всех в маленькую комнатку, в которой он делал разные химические эксперименты.

Разложив на фарфоровом блюдце образцы породы, изъятые в комнате Поленова, он установил аптечные весы с гирьками и зажёг спиртовую горелку.

Все молча наблюдали за работой Петра Степановича, боясь лишний раз пошевелиться. Василий, с разрешения Лужина, присел на стул, чувствуя, как боль в груди после очередной поездки на пролётке начинает постепенно стихать.

Лужин аккуратно отколол от одного из образцов породы небольшой кусочек, растёр его в ступке и поместил порошок в стеклянную пробирку. Залив содержимое азотной кислотой, он нагрел пробирку над пламенем горелки. Закипевшая жидкость осталась прозрачной, а на дне пробирки осел тяжёлый ярко‑жёлтый осадок, совершенно не поддавшийся воздействию кислоты.

Затем Пётр Степанович поместил один из обломков под мощную лупу на штативе.

— Взгляните, Аристарх Платонович, — Лужин жестом пригласил Рябинина к столу.

Судебный следователь посмотрел через лупу на обломок породы. В увеличенном виде серая структура кварца выглядела как горный массив, изрезанный толстыми золотыми нитями, гроздьями и целыми самородными вкраплениями.

— Какова проба, Пётр Степанович? — спросил Рябинин.

— Проба высшая, Аристарх Платонович, не менее девятьсот шестидесятой, — уверенно заявил Лужин. — Это так называемое «самородное золото». В таких концентрациях порода встречается крайне редко. В основном на самых богатых уральских или сибирских приисках. Это не просто рядовая жила. Стоимость такого месторождения может исчисляться миллионами рублей.

— Вот почему Гусятников продал два лесопильных завода под Костромой и собирал деньги, — проговорил Белозёров. — Он понял, что на его северных землях, взятых под простую заготовку древесины, лежит целое состояние.

— И за это состояние уже убиты два человека, — добавил Воронов.

Оставив Лужина в лаборатории и забрав остатки породы, Белозёров вместе с Рябининым, Моховым, Вороновым и Румянцевым отправился в кабинет начальника сыскного отделения.

Иван Макарович по своему обыкновению сразу прошёл в дальний угол и занялся самоваром. Румянцев и Мохов стали ему помогать.

Пока они занимались чаем, чтобы согреться после поездки в Заречье и обратно, Василий Игнатьевич сел возле Рябинина и разложил перед собой дневник Поленова, пытаясь проникнуть в тайну шифрованных записей геолога.

Записи состояли из комбинации букв, цифр и символов, похожих на латинские обозначения химических элементов.

— Думаешь, сможешь расшифровать, Василий? — Рябинин смотрел, как Белозёров, взяв у него чистый лист бумаги, стал делать записи.

— Поленов был инженером, Аристарх Платонович, а не профессиональным шифровальщиком Генерального штаба, — спокойно ответил Василий Игнатьевич. — Его мышление опирается на логику горного дела. Посмотрите на эти регулярные повторы: «А‑14», «Б‑22». Это не случайный набор знаков. Это обозначения разведывательных шурфов и глубин залегания.

Белозёров, взяв за основу найденный фрагмент карты, начал сопоставлять координатную сетку с комбинациями в дневнике. Через некоторое время Василий подобрал ключ. Последовательность цифр и символов соответствовала немецкой терминологии маркшейдерского дела. Спустя ещё два часа работы Василий Игнатьевич зачитал вслух расшифрованные фрагменты записей в дневнике:

— «12 августа. Шурф № 3 показал на глубине десяти метров первый золотоносный пласт. Мощность пласта не менее двух метров. Кварцевая жила уходит на северо‑восток, Гусятников уведомлён нарочным…»

Белозёров посмотрел на Рябинина и продолжил:

— «28 августа. Я составил секретный акт изысканий. По моей оценке, пласт содержит до четырёхсот граммов золота на тонну породы. Ермолай Степанович настаивает на полной тайне до переоформления документов на все участки. Я боюсь за свою жизнь. За мной уже начали следить. Вчера у трактира Мельникова я видел человека, который интересовался, в какой комнате я проживаю…»

Белозёров отложил карандаш и посмотрел на Рябинина:

— Всё сходится, Аристарх Платонович. Гусятников и Поленов действительно открыли уникальную золотую жилу. Но о ней узнал кто‑то ещё.

Глава 5

В кабинете Ивана Макаровича снова запахло липовыми листьями от заваренного чая. Массивный самовар, который начальник сыскного отделения поставил на стол, тихонько кипел, время от времени выбрасывая тонкую струйку пара. За окнами уже полностью стемнело. Опять пошёл дождь, и капли застучали в закрытое окно.

Белозёров сидел за столом, откинувшись на спинку деревянного стула. Правой рукой он перекладывал исписанные листы, перечитывая свои заметки и выводы. Левой периодически потирал нывшую рану. Василий лишь чуть крепче сжимал губы, когда боль становилась сильнее, полностью погрузившись в логическую паутину расследования.

— Вы посмотрите, как интересно складывается картина, — вдруг заговорил Белозёров, отрываясь от бумаг. — Когда мы выяснили, что Гусятников и Поленов открыли золотое месторождение, то посчитали купца единственным, кто станет владельцем этой золотой жилы, а суть лежала совсем в ином горизонте. Горный инженер не просто работал на купца, он был связан с ним общей тайной. Я думаю, что Поленов давно знал об этой жиле и хранил это в секрете. А потом договорился с Гусятниковым о совместном предприятии, так как своих денег у него не было.

Воронов глянул на Тихона Мохова, и тот, встав, подлил всем из большого заварника свежего чаю. Белозёров благодарно кивнул и сделал осторожный глоток, чтобы не обжечься.

— Значит, думаешь, они были компаньонами? — спросил Румянцев.

— Да, Фёдор Емельянович, — ответил Василий. — Я теперь в этом уверен.

— Один — гигант лесопромышленности, продавший два лесопильных завода и опустошивший свои банковские счета, а второй — нищий горный инженер, коротавший ночи в зареченской ночлежке за тридцать копеек в сутки, — усмехнулся Рябинин.

— Именно так, Аристарх Платонович, — Белозёров разделил лежавшие на столе бумаги на две ровные стопки. — Подумайте сами. Вот первая половина нашей задачи, — Василий положил руку на одну из стопок, — то, что хранилось у Гусятникова. Права на пользование северными лесными наделами, государственные акты на право вырубки, купчие на землю и те самые подробные чертежи межевания, которые выгребли из его открытого сейфа в ночь убийства. Ермолай Степанович Гусятников был юридическим и финансовым фасадом всего предприятия. Он владел землёй, имел законное право вести на ней любые работы и обладал деньгами, которые выручил от спешной продажи двух костромских лесопильных заводов. Ну и, конечно же, он имел собственные накопления, которые использовал на текущие расходы.

Воронов, сидевший рядом с Рябининым, спросил:

— А горный инженер Поленов, выходит, держал в руках вторую часть?

— Вторую и самую опасную, Иван Макарович, — кивнул Белозёров, указывая на холщовый мешочек и расшифрованный дневник. — У Поленова находились неопровержимые научные доказательства. Химические пробы, результаты изыскательских шурфов, маркшейдерские расчёты и сами физические образцы. Лужин в лаборатории нам всё подтвердил: проба высшая, чистейшее самородное золото. Гусятников давал деньги и законную бронь перед губернским правлением, а Поленов собственными ногами исходил эти земли. Он лично брал пробы и точно знал, в каком именно месте залегает эта сказочная жила.

— То есть без Поленова земли Гусятникова — обычные глухие лесные наделы, — задумчиво проговорил Румянцев, потирая подбородок. — А без бумаг Гусятникова находка Поленова — всего лишь красивый булыжник в кармане.

— Совершенно верно, Фёдор Емельянович, — резюмировал Василий Игнатьевич, слегка наклонившись вперёд. — По отдельности две эти части не имели той бешеной, миллионной ценности. Но вместе они открывали доступ к колоссальному богатству. Убийце требовались оба комплекта. В доме купца он забрал оригиналы правоустанавливающих документов и генеральные чертежи, пустив Гусятникова под нож. А затем отправился в Заречье за Поленовым, чтобы забрать у него геологические отчёты и навеки заставить замолчать единственного человека, способного указать точное место на местности. Единственное, в чём просчитался этот человек, — он проглядел потайную нишу в саквояже инженера.

Белозёров аккуратно разгладил ладонями лист бумаги, который вытащил из тайника в саквояже Поленова. Свет большой керосиновой лампы просвечивал плотную бумагу насквозь, проявляя мелкую сетку горизонталей, извилистые нити речных притоков и аккуратные, почти ювелирные пометки, сделанные Поленовым.

Белозёров склонился над картой, стараясь не опираться грудью на стол, и внимательно всмотрелся в правый край документа.

— Взгляните вот сюда, — сказал Василий, указывая пальцем на край разложенного перед ним фрагмента карты.

Все пододвинулись ближе, стараясь не загораживать свет.

— Я могу с уверенностью сказать, что карту разрезали на две части, и резали в этом месте намеренно. Посмотрите, как идёт край. Он не ровный. Разрез идёт прямо по руслу этой безымянной речушки, — Василий повёл пальцем по краю карты. — Он точно рассекает топографическую сетку пополам, условные знаки, нанесённые Поленовым, цифры высот и градусные пометки. Всё обрывается на полуслове, оставляя для всех лишь головоломку из недорисованных линий и недописанных слов.

— Хорошо, карта разрезана, — констатировал Рябинин, вернувшись на своё место. — И перед нами только фрагмент всей карты с указанием залежей руды. Что нам это даёт?

— Резали её так специально, Аристарх Платонович, — Белозёров снова откинулся на деревянную спинку стула, поморщившись от резкого укола под рёбрами. — Я думаю, что это была их взаимная страховка. Гусятников не мальчик, а серьёзный состоявшийся купец. Он отлично понимал, что полностью доверять нищему горному инженеру нельзя. Именно поэтому часть карты с половиной координат жилы была у него. Своеобразная страховка. На случай, если Поленов решит продать эти сведения за бесценок на сторону. Инженер тоже не был наивным юношей и не собирался полностью доверяться купцу. Он опасался, что купец, получив полные координаты, просто выставит его за дверь без единого рубля.

— Вот они и разделили секрет надвое, — подхватил Румянцев, делая глоток чая и ставя чашку на стол. — Один держал права на землю и часть карты, а второй — образцы породы, химический анализ и вторую часть карты с координатами.

— Именно, Фёдор Емельянович! — подтвердил Белозёров. — В том‑то и кроется главная деталь, которую мы упустили при первом осмотре дома Гусятникова. В вычищенном сейфе Ермолая Степановича, помимо прав на землю, лежала первая часть этой карты, скорее всего, генеральный план с привязкой к уездному центру. А у Поленова находился только этот крупный план, детальная топография самого «Участка № 4» с пометками шурфов.

Белозёров взял карандаш и провёл им вдоль линии разреза карты:

— Вот, смотрите, без первой половины этот фрагмент даёт нам только изгиб речки и рельеф сопок. В северных землях таких речушек сотни штук, искать можно годами и не найти! А без этой части карта Гусятникова — один сплошной и глухой лесной массив.

— Стало быть, убийца, забрав из сейфа карту, мог и не знать, что это всего лишь её часть, — задумчиво заговорил Рябинин. — Но когда развернул её в своём укрытии, понял, что нужна вторая половина, ибо без неё полных координат жилы нет!

— Совершенно верно, — улыбнулся Белозёров. — Мы уже говорили, что по отдельности документы Гусятникова и Поленова не имели смысла. Но карта с точными координатами золотой жилы — главный ключ. Ведь можно иметь землю, можно иметь образцы породы и химический анализ. Но если не знать, где жила, то смысл теряется. Возможно, убийца считал, что у Гусятникова в документах будет полная карта. Но получил только половину. И именно поэтому он немедленно отправился в Заречье, к Поленову. Ему нужна была вторая часть карты, как, собственно, и всё остальное, что хранилось у Поленова. Но в ночлежке он либо торопился, либо чего‑то испугался. Убив инженера, он быстро обыскал комнату, возможно, даже что‑то забрал. Но он проглядел потайное дно саквояжа и ушёл без карты, дневника и образцов породы.

Из дверей сыскного отделения Рябинин и Белозёров вышли уже далеко за полночь. Дождь закончился, но тучи плотно закрывали небо. В городе стояла почти кромешная темнота. Фонари вдоль улиц еле горели, освещая вокруг себя лишь небольшое пространство.

Василий спустился по ступеням крыльца, опираясь на трость. Ночная прохлада мгновенно забралась под пальто, и раненая грудь ответила на холод тянущей болью. Белозёров невольно прижал левую руку к груди. Выждав пару секунд, пока приступ утихнет, он глубоко вздохнул.

— Ничего не видно, — Рябинин поднял воротник сюртука. — Сейчас бы на пролётку и до дома.

— Не торопитесь, Аристарх Платонович, — тихо произнёс Белозёров, не меняя позы и делая вид, что разглядывает набалдашник своей трости. — Смотрите вперёд и не крутите головой.

Рябинин мгновенно замер. Опыт старого судебного следователя проявился сразу. Он не стал оглядываться или нервно дёргаться, а лишь чуть повернул голову, как будто высматривая пролётку.

— Что там, Василий? — чуть слышно спросил Аристарх Платонович.

— У дома напротив, в арке за столбом. Арка ближе к углу здания, — тихо ответил Белозёров. — Человек стоит и за нами наблюдает. Появился сразу, как только мы из двери здания вышли.