Хроники Пустограда: Проклятие Второго Завтрака

Максим Прикота

Хроники Пустограда: Проклятие Второго Завтрака

Хроники Пустограда

Проклятие Второго Завтрака

Глава 1. Наследство, о котором не просили

Бабушка Зинаида умерла во вторник, а завещание нашла я в среду, в коробке из-под печенья, между рецептом её знаменитого сметанника и квитанцией за свет за позапрошлый март. Завещание было написано на обратной стороне рекламной листовки «Ремонт холодильников — выезд в день обращения» и состояло из одной строчки:

«Печать теперь твоя. Кота не корми после восьми. Остальное — сама разберёшься, ты девочка умная».

Я, Ася Воробьёва, девятнадцати лет, недоучившаяся студентка исторического архива, три дня проплакавшая над этой коробкой, восприняла последнюю фразу бабушки как издевательство. Умная — ха. Умная девочка не стала бы спрашивать у соседки тёти Любы, что такое «Печать», и не получила бы в ответ: «Деточка, это у вас в семье такое, печки-лавочки какие-то, я не лезу».

Кот появился на четвёртый день. Я вернулась из архива — меня там ещё терпели по старой памяти, хотя зарплату не платили уже два месяца, — и обнаружила на кухонном столе чёрное существо размером с некрупную собаку, которое ело прямо из кастрюли мой борщ ложкой. Ложкой. Передними лапами, которые больше напоминали кисти с коготками, чем кошачьи подушечки.

— Это что за?.. — начала я.

— Наконец-то, — сказало существо, не отрываясь от борща. — Три дня жду, пока ты додумаешься открыть ту коробку с печеньем. Три дня, Ася Воробьёва. Я почти обиделся.

У меня хватило присутствия духа не закричать, а молча сесть на стул и начать считать до десяти. На счёт «семь» существо отложило ложку, вытерло усы салфеткой — отдельный номер, где эта тварь взяла салфетку, — и представилось:

— Бубус. Домашний демон третьего разряда, приписан к вашему роду по контракту от тысяча восемьсот сорок первого года. Твоя бабушка была моим последним хозяином. Теперь, увы, ты.

— Демон, — повторила я. — Домашний.

— Как домовой, только контракт жёстче и шерсти больше, — Бубус облизал лапу. — Слушай, у тебя есть сметана? Без сметаны борщ — преступление против вида.

Я сказала, что сметаны нет, что демонов не существует, и что я, наверное, доедаю остатки нервного срыва после похорон. Бубус философски заметил, что я могу доедать что угодно, но Печать от этого не перестанет трескаться, а если она треснет совсем, то весь Пустоград на следующей неделе ждёт сюрприз в виде открытой границы с Изнанкой.

— Какой Изнанкой?

— Той самой, — Бубус вздохнул так, будто объяснял школьнику дважды два. — Изнанка мира. Карман хаоса. Там магия работает как попало и по собственному желанию, а не по законам физики. У нормальных миров есть граница с такими местами, и граница должна быть запечатана. У вашего городка эта работа висит на одной семье испокон веков. Теперь — на тебе.

Я встала, подошла к окну, посмотрела на самый обычный вечерний двор: мужик выгуливает собаку, дети гоняют мяч, тётя Люба трясёт ковёр с балкона. Всё было настолько буднично, что поверить в демонов и трещины между мирами оказалось физически невозможно.

— Ладно, — сказала я вслух. — Докажи.

Бубус оскалился — зубы у него были мелкие, но очень много и очень острые, — и кивнул головой в сторону кладовки.

— Открой дверь.

Я открыла дверь кладовки, где всегда стояли банки с закатками и старый пылесос. Там было то же самое: банки, пылесос, запах пыли. Я уже хотела высказать всё, что думаю про шутки голодных котов, когда с третьей полки, из-за трёхлитровой банки с огурцами, высунулась рука. Не моя. Не бабушкина. Чья-то серая, тонкая, с длинными пальцами, которая спокойно взяла банку с огурцами и утащила её обратно в темноту полки, которая, если подумать логически, никак не могла там всё это спрятать.

Я закрыла дверь. Открыла. Закрыла снова.

— Это, — сказал Бубус со знанием дела, — мелкий воришка из низших, который давно примётил твои закатки. Печать слабеет — и такие шныряют первыми, за закусками. Дальше придут те, кто покрупнее и с другими аппетитами.

Я почувствовала, что мир качнулся, и мне хочется сесть прямо на пол кухни. Что я и сделала.

— Хорошо, — выдохнула я через минуту. — Что мне нужно делать.

— Собрать пять осколков Печати, — Бубус наконец нашёл себе сметану, самостоятельно вскрыв холодильник лапой. — Твоя бабушка держала целую Печать на кухонном подоконнике, в виде обычного блюдца с узором. Сорок лет держала. А на той неделе блюдце треснуло на пять частей и разлетелось по городу. Я видел куда — три осколка точно помню, два — предполагаю.

— Почему оно треснуло?

Бубус замер с лапой в банке сметаны.

— Вот это, — сказал он медленно, — хороший вопрос. Твоя бабушка была сильной Хранительницей. Такое блюдце само по себе не трескается. Его кто-то треснул.

За окном тётя Люба уронила ковёр с четвёртого этажа прямо на мужика с собакой, и оба начали кричать так громко, что на секунду показалось — конец мира уже начался. Но нет, это была просто обычная соседская жизнь.

Просто обычная жизнь, в которую теперь была вписана я — девятнадцатилетняя архивная недоучка с демоном-котом вместо наследства и трещиной в мире вместо нормального будущего.

— Ладно, — сказала я, глядя на Бубуса. — С чего начнём?

— С того, что ты купишь сметану, — он облизнулся. — А дальше я тебе всё расскажу про осколки. Утром. Сегодня я устал от переговоров с людьми, которые три дня не открывают коробки с печеньем.

Это был мой первый вечер в роли Хранительницы Печати Пустограда. Он прошёл за покупкой сметаны в ночном магазине и разговором с котом-демоном о контрактных обязательствах тысяча восемьсот сорок первого года. Будущее, судя по всему, обещало быть насыщенным.

Глава 2. Инквизитор, который слишком много улыбается

Утро началось с того, что в дверь позвонили в восемь, Бубус демонстративно спал на моей подушке, а я, не успев даже одеться по-человечески, обнаружила на пороге мужчину в форменном плаще тёмно-синего цвета с серебряной пряжкой в виде глаза.

— Анастасия Воробьёва? — спросил он с такой широкой улыбкой, что я на автомате сделала шаг назад. — Инквизиция Пустограда, Отдел контроля проницаемости. Моё имя — Кир Северин. Можно войти?

Он вошёл, не дожидаясь ответа, — профессиональная привычка, судя по всему, — и осмотрел квартиру быстрым, цепким взглядом, от которого мне стало неуютно, будто меня саму просканировали рентгеном.

— У нас зафиксирован всплеск энергетических аномалий в этом районе, — сказал он, присаживаясь на кухонный стул без приглашения. — Начался три дня назад. Совпадает по времени со смертью Зинаиды Воробьёвой, известной городу как неофициальный Хранитель границы. Вы её внучка и единственная наследница.

— Я ничего не знаю ни про какие аномалии, — сказала я с честным лицом человека, который вчера весь вечер гонялся за серорукими ворами закаток в собственной кладовке.

Кир посмотрел на меня долгим взглядом, потом на дверь кладовки, потом снова на меня.

— Конечно, — сказал он очень вежливо, и от этой вежливости мне захотелось немедленно сознаться во всём, включая то, чего не делала. — Позвольте мне проверить помещение. Формальность.

Из спальни раздался громкий демонстративный кашель, после чего в дверном проёме появился Бубус в самом обычном кошачьем обличье — просто чёрный кот, лениво потягивающийся и щурящийся на утренний свет.

— Какой милый кот, — заметил Кир.

— Спасибо, — сказала я с отчаянной надеждой, что Бубус не вздумает заговорить прямо сейчас.

Бубус благоразумно смолчал, потёрся об ногу инквизитора — отдельный акт драматического искусства, учитывая, что он всю дорогу жаловался мне на демонов низшего ранга и достоинство рода, — и неспешно удалился на подоконник, где устроился, прикрыв глаза и оставив одно ухо настороженным.

Кир прошёлся по кухне, заглянул в кладовку — там, к счастью, было тихо, видимо, вор решил залечь после вчерашнего рейда на огурцы, — и наконец остановился у подоконника, где раньше стояло бабушкино блюдце.

— Здесь что-то стояло, — сказал он, не оборачиваясь. — След от предмета на пыли. Круглый. Приблизительно пятнадцать сантиметров в диаметре.

У меня внутри всё оборвалось, но я продолжала держать лицо.

— Ваза была, — соврала я. — Разбилась. Выкинула.

— Куда выкинули осколки?

— В мусоропровод.

Кир развернулся ко мне, и его улыбка стала чуть менее широкой, но зато куда более острой, как будто он доставал из неё что-то вроде скальпеля.

— Анастасия, — сказал он мягко, — я работаю в этом отделе семь лет. Я чувствую Печать на расстоянии ста метров, когда она цела, и чувствую её отсутствие, когда она разбита. То, что стояло здесь, не было вазой. И куски этого не в мусоропроводе, иначе бы весь ваш подъезд уже провалился бы в Изнанку по колено.

Я молчала, потому что врать дальше было уже бессмысленно, а правду говорить — страшно: вдруг инквизиция тут же конфискует то немногое, что от меня зависит, или, хуже того, объявит, что я теперь под следствием за ненадлежащее хранение Печати.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Блюдце треснуло. Я не знаю, почему. Собираю осколки.

Кир посмотрел на меня ещё секунду, потом вдруг улыбнулся совершенно иначе — без острых углов, просто как человек, которому наконец сказали правду после долгой игры в кота и мышку.

— Вот это, — сказал он, — уже разговор. Я могу помочь найти осколки. У инквизиции есть приборы для фиксации остаточной магии. Но сначала мне нужно, чтобы вы поняли одну вещь, Анастасия.

— Какую?

— Блюдца сами по себе не трескаются, — сказал Кир тем же тоном, каким вчера вечером это сказал Бубус, слово в слово. — Их кто-то разбил. И у инквизиции есть основания полагать, что это сделал не случайный злоумышленник, а кто-то, кто точно знал расписание вашей бабушки, слабые места Печати и момент, когда контроль перейдёт к новому, неопытному Хранителю.

Он сделал паузу, давая мне проглотить эту мысль целиком.

— Иными словами, — закончил он, — кто-то специально выбрал момент смерти вашей бабушки, чтобы ослабить границу. И мне нужно выяснить, кто.

С подоконника раздалось тихое, почти неслышное фырканье — Бубус определённо имел на эту тему своё мнение, но благоразумно держал его при себе в присутствии инквизитора.

— Я могу доверять вам? — спросила я напрямик, потому что устала от вежливых игр.

Кир подумал над вопросом дольше, чем мне хотелось бы.

— Доверяйте настолько, насколько инквизиции обычно доверяют, — сказал он наконец. — То есть осторожно. Но в поиске осколков я заинтересован так же сильно, как вы, Анастасия Воробьёва. Если граница падёт, у меня тоже будут проблемы. Куда более крупные, чем у вас.

Он оставил мне визитку — простую белую карточку с одним номером телефона и символом глаза — и ушёл так же стремительно, как появился. Я ещё долго стояла у окна, глядя ему в спину, пока Бубус не спрыгнул с подоконника и не подошёл ко мне с видом существа, которому есть что сказать.

— Ну? — спросила я.

— Он не врёт про помощь, — сказал Бубус задумчиво. — Но и всей правды не сказал. Инквизиторы никогда не говорят всей правды, это у них в контракте с работодателем прописано, так же как у меня — с твоей семьёй.

— Отлично, — я потёрла лицо руками. — То есть у меня теперь есть демон, который мне не до конца доверяет, инквизитор, который мне не до конца доверяет, и неизвестный враг, который разбил бабушкино блюдце специально.

— В целом — да, — согласился Бубус. — Но зато у тебя есть сметана. Я вчера проверил — осталось ещё половина банки.

Иногда утешение приходит с самой неожиданной стороны.

Глава 3. Карта, нарисованная котом

Бубус оказался на удивление организованным для существа, которое вчера ело борщ ложкой из кастрюли. К обеду он затребовал бумагу, карандаш — «лапой рисовать неудобно, но жить захочешь — научишься» — и за двадцать минут выдал мне нечто, подозрительно похожее на карту Пустограда с пятью отметками.

— Вот, — он отступил от листа с видом художника, закончившего полотно. — Пять точек, пять осколков. Степень уверенности разная.

Первая точка была отмечена уверенным жирным крестом — старая библиотека на площади Ветеранов, бывший архив, где я, собственно, числилась сотрудницей последние два года.

— Там я чувствую осколок совершенно точно, — сказал Бубус. — Библиотеки — хорошие ловушки для магических предметов, там тихо, пыльно, никто не трогает. Удобное место, чтобы осколок просто лежал и ждал.

Вторая точка стояла на рынке Трёх Лавок — тоже жирный крест, тоже уверенно.

— Рынок — хуже, — признал Бубус. — Там его могли уже продать. Или съесть, если по случайности завернули в рыбу.

Третья отметка была на территории заброшенного завода «Прогресс-7» на окраине, обведена кружком, но не крестом.

— Предполагаю, — сказал Бубус. — Чувствую слабый след, но завод большой, может быть где угодно внутри.

Четвёртая точка стояла прямо у здания городской инквизиции — скромный вопросительный знак рядом с крестиком.

— Здесь сложно, — Бубус почесал за ухом задней лапой, не переставая держать карандаш передней — зрелище, которое я надеюсь больше никогда в жизни не увидеть. — След ведёт туда, но он может там быть и может не быть. Инквизиция сама фильтрует магические фоны вокруг здания, забивает мои ощущения как помехами.

Пятая точка вообще не была отмечена крестом или кругом — просто жирный знак вопроса в районе старого парка Победы.

— А здесь, — Бубус вздохнул, — честно скажу: не знаю. Чувствую, что осколок где-то рядом с городом, но не могу определить точку. Может, в самом парке. Может, дальше, за ним. Придётся искать по старинке.

Я смотрела на карту и чувствовала, как внутри растёт понимание масштаба задачи. Пять точек. Библиотека, рынок, завод, инквизиция и неопределённое «где-то у парка». И это не считая того, что, по словам Кира, кто-то специально разбил блюдце — а значит, вполне вероятно, что кто-то же будет мешать мне собирать осколки.

— С чего начнём? — спросила я.

— С библиотеки, — Бубус был категоричен. — Самый сильный след, самое безопасное место. Разогреемся на лёгком уровне, прежде чем лезть на завод или тем более в здание инквизиции.

— Логично, — согласилась я. — Тем более я туда и так хожу на работу.

— Вот именно, — Бубус подмигнул, насколько кот физически способен подмигивать. — Отличное алиби. «Простите, я тут работаю, что вы хотите сказать». Идеально.

Мы договорились, что я пойду в библиотеку завтра с утра — своей обычной дорогой, под видом обычного рабочего дня, — и постараюсь незаметно поискать осколок среди стеллажей. Бубус настаивал на том, что пойдёт со мной «для консультаций», хотя я подозревала, что на самом деле он просто хочет вздремнуть на тёплом радиаторе в читальном зале, который почему-то топили даже летом из-за старой сломанной системы отопления.

Вечером, когда карта уже была приклеена к холодильнику магнитом в виде ромашки — других магнитов у бабушки не было, — я всё-таки спросила то, что крутилось у меня в голове весь день.

— Бубус. Если блюдце разбил кто-то специально. Кто это мог быть?

Кот долго молчал, глядя в окно на темнеющий двор.

— У твоей бабушки было много знакомых, — сказал он наконец. — Среди них — не все друзья. Пустоград стоит на границе уже три века, и за три века накопилось достаточно тех, кому эта граница мешает. Контрабандисты Изнанки, которые хотят таскать товар без очереди. Культы, которые молятся хаосу и хотят его побольше. И есть ещё одна категория, о которой я пока промолчу, потому что не уверен.

— Какая категория?

— Те, кому выгодна слабая Печать, но кто сам живёт по эту сторону границы, — Бубус сказал это так тихо, что я едва расслышала. — Свои. Городские. Те, кого твоя бабушка, возможно, пускала на чай.

Это было не самое приятное, что можно услышать перед сном, но я узнала за последние два дня достаточно, чтобы понимать: приятных новостей в этой истории будет мало, а неприятных — хватит на целую книгу. Я легла спать с картой на холодильнике, демоном на подушке и первым, пусть и небольшим, планом действий. Завтра — библиотека.

Я и подумать не могла, что в читальном зале меня будет ждать нечто гораздо более странное, чем просто осколок блюдца.

Глава 4. Читальный зал и тот, кто живёт в каталоге

Библиотека на площади Ветеранов пахла так, как пахнет только в старых зданиях: пылью, клеем от переплётов и чем-то неуловимо похожим на корицу, хотя никто никогда не видел здесь ни одной корицы. Я проработала тут два года — сортировала архивы, оцифровывала карточки, слушала, как заведующая Валентина Петровна жалуется на отсутствие финансирования, — и за всё это время ни разу не замечала ничего даже отдалённо магического.

Теперь, с Бубусом в рюкзаке — он наотрез отказался идти своими ногами, заявив, что «статус требует соответствующей переноски», — я смотрела на те же самые стеллажи совершенно другими глазами.

— Ну? — прошептала я, устроившись за своим столом в дальнем углу читального зала. — Где?

Бубус высунул нос из рюкзака, понюхал воздух с видом профессионального дегустатора и указал лапой в сторону отдела краеведения.

— Там. Глубоко внутри. Чувствую сильно, но направление сбивчивое — как будто источник двигается.

— Блюдца не двигаются сами, — заметила я.

— Вот именно это меня и беспокоит, — сказал Бубус.

Я встала, якобы для того, чтобы разложить карточки, и направилась к отделу краеведения, лавируя между стеллажами с видом человека, у которого самые обычные рабочие дела. На полке с подшивками старых газет сидела Валентина Петровна и методично пересчитывала инвентарные номера — она делала это раз в месяц, и обычно это занимало у неё весь день, что было мне на руку.

Отдел краеведения прятался в самом дальнем углу зала, за дверью с надписью «Служебное помещение», куда читателей не допускали принципиально — там хранились особо ветхие издания, которые рассыпались в труху при неосторожном касании. У меня был ключ — работа архивариуса давала такие привилегии.

Внутри было темно, пыльно и тихо настолько, что я слышала собственное дыхание. Бубус выскользнул из рюкзака и, низко пригнувшись, двинулся между стеллажами, как охотничий пёс по следу.

— Здесь, — прошипел он у третьего ряда. — Нет, подожди. Здесь.

Он метался между рядами с нарастающей паникой, и чем дальше, тем яснее я понимала: источник действительно двигался, причём не хаотично, а целенаправленно, будто что-то убегало от нас по тем же самым проходам.

— Бубус, — прошептала я, — там кто-то есть?

— Или что-то, — поправил он, принюхиваясь. — И оно знает, что мы его ищем.

Мы завернули за угол последнего стеллажа и увидели его: небольшой, размером с чайный блюдец, кусок фарфора — ровно тот самый осколок, который я искала, — он катился по полу сам по себе, как кто-то невидимый толкал его ногой, уворачиваясь от наших шагов.

— Лови его! — крикнул Бубус, забывая про всякую конспирацию.

Я бросилась вперёд, но осколок юркнул под нижнюю полку с невероятной для неживого предмета скоростью, а когда я заглянула туда, увидела пару маленьких жёлтых глаз, смотрящих на меня из темноты.

— Это ещё один воришка, — выдохнул Бубус, подойдя ко мне. — Низший из Изнанки, карманник. Они таскают мелкие магические предметы, если чувствуют слабину в хозяине. Твоя бабушка держала их на расстоянии железной рукой, а ты для них — пока непонятная величина. Вот он и решил рискнуть.

— Как мне его выгнать?

— Не выгнать, — Бубус наклонился к щели под полкой. — Договориться. Эй, ты. Знаешь, что держишь в лапах?

Из темноты раздался тонкий, скрипучий голосок:

— Знаю! Осколок Хранительский! Ценный! Не отдам просто так!

— А если за просто так не отдашь, — Бубус перешёл на тон, от которого у меня по спине пробежал холодок, — к тебе придут те, кто занимается границей по-настоящему, и ты закончишь свои дни в банке с формалином в лаборатории инквизиции. Это мы тебе по-доброму предлагаем, воришка.

Пауза. Шорох. Снова голосок, уже заметно менее уверенный:

— А чего дадите, если отдам по-хорошему?

Я присела на корточки, стараясь говорить спокойно и даже доброжелательно — сработал старый архивариусский инстинкт договариваться с капризными посетителями читального зала.

— У меня дома есть банка сметаны, — сказала я. — Половина ещё осталась.

Долгая тишина.

— Сметана свежая? — уточнил голосок с неожиданным интересом.

— Свежая, — подтвердила я, мельком взглянув на Бубуса, который явно расстроился перспективой делиться своей сметаной.

— По рукам, — сказал воришка, и из-под полки выкатился осколок, а следом за ним, на мгновение показавшись на свету, выскочило существо размером с крысу, покрытое клочковатой серой шерстью, с огромными ушами и теми самыми жёлтыми глазами. Оно схватило невидимую нить воздуха — как я поняла позже, это и была «доставка сметаны по контракту», магическая расписка на честность сделки, — и исчезло в стене, как будто там была дверь, которой не существовало.

Я подняла осколок дрожащими от волнения руками. Он был тёплым — неожиданно тёплым для куска фарфора, пролежавшего бог знает где последние несколько дней, — и на его поверхности угадывался крошечный кусочек того самого узора, что я помнила с бабушкиного блюдца.

— Один из пяти, — сказала я, чувствуя, как к горлу подступает что-то среднее между гордостью и ужасом перед объёмом оставшейся работы.

— Один из пяти, — согласился Бубус. — И заметь, мы потратили на него полдня и половину банки сметаны. Хорошо, что остальные четыре найдутся так же легко.

Он, разумеется, шутил. Я поняла это по его тону. Но легче от понимания не стало ни капли.

Глава 5. Рынок Трёх Лавок и человек с чужим лицом

Рынок Трёх Лавок располагался там же, где и всегда, — на пересечении улиц Садовой и Рабочей, — и, несмотря на название, лавок там было далеко больше трёх: десятки палаток с овощами, мясом, китайским пластиковым барахлом и, судя по карте Бубуса, одним осколком Хранительской печати, зарытым где-то в этом хаосе.

— Чувствую сильно, но размыто, — сказал Бубус, снова высовываясь из рюкзака. — Слишком много людей, слишком много отвлекающих запахов. Иди медленно.

Я шла медленно, лавируя между прилавками, где тётушки зазывали на домашние огурцы, а мужик с золотым зубом настойчиво предлагал мне часы «швейцарские, точно говорю, швейцарские». Бубус периодически дёргал меня за рукав лапой, корректируя направление, пока мы не остановились у неприметной палатки с надписью «Антиквариат. Скупка-продажа. Юрий Палыч».

— Здесь, — выдохнул Бубус. — Точно здесь.

За прилавком стоял мужчина лет пятидесяти, в потёртом пиджаке, с лицом настолько обычным, что оно казалось почти нарочито неприметным — ни одной выделяющейся черты, ни одной морщины, которая бы запомнилась. Он разглядывал меня с лёгкой, вежливой улыбкой продавца, ожидающего покупателя.

— Чем могу помочь, девушка? — спросил он голосом настолько же гладким и невыразительным, как его лицо.

— Я ищу… — я замялась, не зная, как сформулировать запрос на осколок волшебного блюдца без того, чтобы выглядеть сумасшедшей. — Старую посуду. Фарфор. Что-нибудь с синим узором, может быть, от сервиза.

Юрий Палыч склонил голову набок, и на секунду — буквально одно мгновение — его лицо дёрнулось, как плохо закреплённая маска, обнажив под собой что-то совершенно другое: острые черты, неестественно бледную кожу, глаза без зрачков. Потом всё вернулось на место, и передо мной снова стоял обычный немолодой продавец антиквариата.

Бубус в рюкзаке напрягся так, что я почувствовала это сквозь ткань.

— У меня есть кое-что похожее, — Юрий Палыч наклонился под прилавок и выудил оттуда небольшую коробку, в которой среди прочего хлама лежал осколок — тот самый, второй из пяти, с узнаваемым синим узором. — Интересуетесь?

— Сколько? — спросила я, стараясь не выдать, что узнала предмет мгновенно.

— Для вас, — он улыбнулся шире, и на этот раз маска держалась крепче, — бесплатно. Если ответите на один вопрос.

— Какой?

— Вы ведь внучка Зинаиды Воробьёвой? Новая Хранительница?

Моё сердце пропустило удар. Отпираться смысла не было — продавец явно знал ответ и просто проверял мою реакцию.

— Да, — сказала я.

— Тогда передайте тем, кто пришлёт вас следующий раз, — голос Юрия Палыча вдруг стал совсем другим, холодным и лишённым всякой вежливости, — что граница слишком долго была закрыта. Она откроется. Вопрос не «если», а «когда». И вам стоит решить, на какой вы стороне окажетесь, когда это случится.

Он протянул мне коробку с осколком, и я, оцепенев от ужаса, машинально взяла её, прежде чем до меня дошла вся жуть сказанного.