Шов Времени

Максим Пахотин

Шов Времени

ПРОЛОГ. КРЕПОСТЬ МОЗДОК, ОСЕНЬ 1763 ГОДА

Степь осенью дышала не холодом, а самой материей забвения. Не тот ядреный морозец, что бодрит тело, а сырой, пронизывающий ветер с предгорий, будто сама история выдыхала на границе известного и невозможного. Он гулял меж свежесрубленных стен нового укрепления, завывая в щелях, еще не забитых паклей, и трепал пламя единственного фонаря на вышке – крохотный островок сознания в океане небытия.

Казак Евсей Кудинов, приставленный к ночному дозору, щурился, вглядываясь в темноту, растекавшуюся за частоколом. Руки задубели на прикладе старого, еще дедовского штуцера – оружия против плоти, а не против странностей бытия. Спину ломило. Стройка – не рубка, целый день таскали бревна, а теперь вот, краю света не видно. Крепости, как говорили, быть здесь – царская воля, чтоб границу от горских набегов держать. А пока что граница эта была грудой сырого дерева, глиной да двумя ротами солдат, тоскующих по настоящим хлебам, а не этой степной полынной дряни. Граница, думал Евсей, она ведь не только между землями пролегает. Она – в головах. Между тем, что можно понять, и тем, что понять нельзя, а только принять или отвергнуть с молитвой либо выстрелом.

Он плюнул в темноту. Тоска зеленая, костная. Даже волки, обычно голос подававшие к ночи, сегодня молчали, будто притаились или сами стали частью этой давящей тишины. Не слышно было ни переклички часовых у редута, ни скрипа телег – все спали или дремали в своих сырых землянках, кроме таких вот несчастных, как он. Тишина была не пустой, а насыщенной, как перед грозой. Как будто само пространство затаило дыхание, и от этого беззвучия в ушах начинало звенеть.

Он уже собрался было завернуться в посконный плащ потуже, как глаза его, привыкшие к полумраку, уловили движение вдали. Не там, где должна быть дорога на Кизляр, а левее, в глухой степи, где лишь курганы да сухой ковыль – немые свидетели иных эпох, иных народов, растворившихся во времени. Земля там была нехоженая, и старики говаривали, что тропы в тех местах ведут не только по земле, но и куда-то ещё. Евсей всегда отмахивался от этих россказней, но сейчас, в гнетущей тишине, они вспомнились с неприятной ясностью.

Сначала ему почудился огонек. Один, крохотный, как звезда, упавшая на землю и не погасшая. Евсей протер глаза, решив, что это от усталости и ветра. Но огонек не исчез. Наоборот, он стал расти, расползаться по земле холодным, синеватым сиянием, будто пролилась луна, да не с неба, а из-под самых корней ковыля – из тех самых нездешних мест, о которых старики шептались у костра, пугая молодых. Не наша это земля, мелькнуло у него в голове, и мысль эта была не абстрактной, а физической, как удар под дых. Здесь тропы иные пролегают. И они сейчас открываются.

Потом из этого пятна света вырвался столб. Вертикальный, ровный, как натянутая струна между мирами. Он был неярким, скорее, сгустком дрожащего марева, искажавшего очертания звезд за ним, будто те плавились и стекали вниз. Воздух затрепетал, хотя ветер словно вымер совсем. По спине Евсея пробежал холодный иглистый пот, не имевший ничего общего с осенним холодом. Это был страх иного рода – не перед зверем или врагом, а перед нарушением. Перед тем, что рушит привычный порядок вещей, вносит диссонанс в самую основу мироздания. Перед геометрией, которой не должно быть.

– Святители… – прошептал он, крестясь одной рукой, другая судорожно сжала штуцер. Но против чего было стрелять? Против видения? Против самой пустоты, которая вдруг стала плотной и чужой?

Столб света пульсировал, а вокруг него, медленно, с неземным изяществом, начали закручиваться спирали более густого свечения. Они были похожи на те воронки, что вода в омуте делает, только из света и пустоты. Тишину расколол звук – низкий, на грани слышимого, гул, от которого заныли зубы и задрожала земля под ногами. Со сторожевой вышки сорвалась и полетела вниз горсть щепы – ничтожный след материального мира в столкновении с чем-то запредельным.

В крепости зашевелились. Послышались испуганные голоса, лай собак, забившихся в конуры. На бревенчатый накат выбежал полуодетый офицер – молодой поручик, комендантский адъютант, лицо его было бледным от сна и внезапного страха.

– Кудинов! Ты чего, черт, орешь?! – крикнул он, но голос его сорвался, когда он сам увидел то, что творилось в степи. Он замер, и Евсей увидел в его глазах то же самое, что чувствовал сам: растерянность разума перед тем, для чего у разума нет ни слов, ни понятий. Перед воплощённым кошмаром из сказок, который вдруг стал явью.

Световой столб достиг пика, вспыхнул на мгновение ослепительно-белым, выхватив из тьмы на многие версты вокруг перелески, холмы и стадо испуганных сайгаков, метнувшихся прочь – живые существа, инстинктивно бегущие от аномалии. А затем – схлопнулся. Не погас, а именно схлопнулся, втянувшись в себя, как паутина, и на его месте осталось лишь слабое, фосфоресцирующее пятно на земле, да легкий дымок, или пар, поднимавшийся к небу. Словно рана на теле реальности, которая медленно затягивалась, оставив после себя шрам.

Тишина вернулась. Но теперь это была другая тишина – настороженная, полная ужаса и немого вопроса, повисшего в ледяном воздухе.

– Что это было? Молния? Шаровая? – спросил поручик осипшим голосом, не отрывая глаз от темноты. Он цеплялся за простое объяснение, как утопающий за соломинку, но в тоне слышалось, что он и сам не верит.

Евсей молчал. Он смотрел туда, где погасло странное сияние. Казачий дед, старый кавказец, говаривал ему в детстве: «Есть в степи места худые, не наши. Там земля под ногами не та, память у неё дурная. Там и днем-то духи старины бродят, а уж ночью… там сама ткань мира тоньше. Может треснуть. Может раскрыться. Может глотнуть». Он всегда считал это сказками, красивыми и страшными, но всего лишь сказками, метафорой опасной местности. Теперь же он понимал: сказки – это не выдумки, а иная форма знания, предупреждение, зашифрованное в миф. Дед говорил не о духах, а о свойствах самой местности. О точках, где мир не сшит накрепко. И эта точка, в двух верстах от нового частокола, только что доказала свою природу.

Он не верил в духов. Но сейчас, чувствуя, как сердце колотится о ребра, Евсей вдруг узнал это ощущение – незнакомое и древнее одновременно. Земля показала свою пасть. И она закрылась. Но ненадолго. Где-то в глубине души, в том месте, где живет звериное чутье, он знал – что-то изменилось. Не просто в степи. В самом порядке вещей. Какая-то скрепа ослабла, какая-то дверь, которой не должно было быть, приоткрылась, впустив внутрь… что? Холод? Или взгляд? Что-то пришло. Или открыло дверь. Или просто дало знать о своем существовании, и теперь это знание висело в воздухе, как обещание или угроза.

– Не молния, ваше благородие, – наконец хрипло выговорил Евсей, не отводя взгляда от черного пятна степи, где таилось теперь это знание. – И не шаровая. Не наше это ничего… Не наше. Наше – это мушкет, это вал, это приказ. А то… то – из другого угла вселенной. Или из самого её подполья.

А над степью, скрывая следы чуда, медленно и равнодушно плыли к утру холодные звезды восемнадцатого века. Они – свидетели миллиардов лет – видели рождение и гибель миров. Они еще не знали, что за их немым ходом уже наблюдают не только суеверные казаки. Что их холодный, немой свет уже ловят и анализируют приборы, которых нет и не может быть в этом веке. Что сама линия времени, прямая и неумолимая, только что дрогнула, получив едва заметную, но уже неисчезающую трещину. Первый шов между эпохами был наложен.

ГЛАВА 1: ПОДЗЕМНЫЙ «ЗЕНИТ»

Доктор физико-математических наук Дмитрий Гордеев ненавидел лифты в «Зените» с тихой, принципиальной ненавистью мыслителя к абсурду. Не сами по себе – они были бесшумными, стремительными и просторными, образцом инженерной мысли, – а тот сюрреализм, который они воплощали. Ты заходишь в кабину на уровне -2, среди белых коридоров, пахнущих озоном и стерильностью, нажимаешь кнопку «-5». И за сорок секунд плавного спуска твое сознание должно было переключиться с мира субатомных частиц и квантовых полей, с безумных красот многомерных уравнений, на… на мир бассейна, сауны и запаха жареного мяса из столовой. С мира, где рождаются гипотезы о природе реальности, в мир, где главной проблемой являлась нехватка свежих фруктов в рационе. Интеллектуальная шизофрения, – думал он, сжимая в кармане лабораторного халата ключ-карту, – запланированная и утвержденная где-то в высоких кабинетах. Как будто мозг – это мотор, который можно включать и выключать по расписанию. И как будто идеи, способные перевернуть мир, могут рождаться между сеансом в сауне и просмотром сериала.

Лифт мягко остановился, двери раздвинулись беззвучно. Перед Гордеевым открылся атриум уровня «Дельта», он же – жилая и рекреационная зона. Под высокими, стилизованными под своды пещеры потолками, в которых были встроены панели, имитирующие дневной свет (и имитировавшие плохо, фальшиво, что раздражало еще больше – синий спектр был смещён, тени лежали не так), зеленели настоящие пальмы в кадках. Где-то вдалеке плескалась вода бассейна. Слышались приглушенные голоса, смех. Кто-то играл в настольный теннис. Картинка благополучного курорта, вырезанная и вставленная в толщу сибирского гранита. Корабль поколений, прикованный к причалу, – мысленно продолжил он свою мысль, направляясь к своему сектору. Экипаж готовится к полету в никуда – в пустоту квантового вакуума, – развлекая себя симуляцией нормальной жизни. А что такое нормальная жизнь для человека, который дергает за нитки пространства-времени? Который завтра будет пытаться калибровать поле Хиггса ударом лазерного молотка?

Он был здесь всего три недели, но уже чувствовал этот раздражающий диссонанс, эту фальшь. Пять этажей вглубь гранита, сотни тонн бетона и стали, самый мощный на востоке страны лазерный комплекс, криогенные установки, способные охладить материю до милликельвинов, до самого порога квантового тишины, – и все это для того, чтобы в перерыве между попытками услышать шепот вакуума люди могли париться в сауне и смотреть последние блокбастеры в кинозале с Dolby Atmos. Его размышления прервал резкий, четкий голос, лишенный каких-либо интонаций, голос функционального механизма в человеческой оболочке:

– Документы.

Прямо перед ним, как будто вырастая из тени колонны, встал человек в темно-синей униформе службы безопасности комплекса. Нашивка на груди: «Орлов А.С.». Лицо – высеченное из камня, с холодными, оценивающими глазами, которые скользнули по пропуску на груди Дмитрия, а затем задержались на его лице, словно считывая не только данные, но и потенциальный индекс угрозы, уровень усталости, степень рассеянности. В руке у охранника был планшет, но он им не пользовался, полагаясь, видимо, на память – или на инстинкт, отточенный в других, более жёстких местах.

Гордеев, слегка вздрогнув, поднял пропуск. Орлов кивнул, но не отошел. Его фигура продолжала блокировать путь, не агрессивно, а просто по факту своего существования, как скала.

– Вы не по маршруту, доктор Гордеев. Ваш лабораторный блок – на минус четвертом. Жилой сектор – «Альфа», корпус Б. Вы в секторе «Гамма».

– Я знаю, – Дмитрий сдержал раздражение, почувствовав себя школьником, пойманным за прогулом. – Иду в библиотеку. В «Альфе» нет нужных мне журналов. Физические обзоры за 80-е.

– Библиотека в секторе «Гамма» закрывается на профилактику через двадцать минут, – отчеканил Орлов. Его взгляд, казалось, сканировал не только пропуск, но и состояние собеседника: бледность от недосыпа, легкий тремор в пальцах от перегруза кофеином и адреналином перед завтрашним экспериментом – все это было данными для внутреннего досье. Для таких, как Орлов, человек был набором параметров, а не личностью. Параметры могли быть стабильными или отклоняющимися. Гордеев был отклонением.

– Тогда мне стоит поторопиться, верно? – парировал Гордеев, пытаясь пройти, ощущая глупое желание доказать свою правоту этому каменному истукану.

Орлов сделал полшага в сторону, открывая путь, но его осанка – прямая, негнущаяся спина, жестко опущенные плечи – все еще создавала невидимый барьер, силовое поле служебного рвения.

– Советую не задерживаться. После отбоя перемещения между секторами требуют санкции дежурного. Даже для докторов наук. Правила написаны не просто так.

В его голосе не было неуважения. Была констатация факта, холодная и неоспоримая, как закон термодинамики. Для таких, как Орлов, правила, вероятно, и были главными законами мироздания в «Зените». И если законы природы еще можно было оспорить экспериментом, то внутренний распорядок – нет. Это была его религия, его опора в этом безумном подземном мире, кишащем гениями, готовыми взорвать реальность.

Библиотека оказалась оазисом тишины, но тишины особой – настоянной на пыли знаний и мерцании экранов. Современные терминалы соседствовали с рядами старых бумажных книг по теоретической физике – пожелтевшими, пахнущими временем, наследием советской школы, ради которой, как горько шутили, все это и строилось. Чтобы сохранить остатки той интеллектуальной мощи, что когда-то рвалась к звездам, а теперь довольствуется рытьем нор в граните, – подумал Гордеев, находя нужный сборник тезисов. Он искал одну работу – статью полузабытого теоретика конца 70-х о «топологических особенностях вакуума в сильных полях». Мысли Махницкого о калибровке поля Хиггса имели под собой именно эти корни. Но сосредоточиться не мог. В голове вертелись уравнения предстоящего эксперимента, условно названного «Колыбель». Слишком красивое, слишком человечное название для машины, предназначенной рвать ткань реальности. Мы не рвем. Мы… перетягиваем. Перекалибровываем. Или пытаемся, – поправил он себя мысленно. И лицо этого охранника, Орлова. В его взгляде была та же настороженность, что и у казака из сна Гордеева прошлой ночью.

Сон был странным, мучительным, навеянным, должно быть, историческим романом, взятым с полки, и общим стрессом. Снилась не просто степь и костры. Снилось чувство, что за тобой пристально наблюдают из темноты не просто глаза, а взгляд из другого времени. Взгляд не враждебный, а изучающий, недоуменный, как будто они видели в нём такое же необъяснимое чудо. И теперь этот взгляд, очищенный от метафоры, воплотился в лице охранника. Что он охраняет? Нас от внешнего мира? Или мир от нас? От того, что мы можем узнать и натворить в своих попытках стать демиургами? Скептицизм боролся в нём с азартом. А что, если они и правда на пороге? Завтра всё покажет.

Тем временем старший инспектор службы безопасности Артем Сергеевич Орлов заканчивал обход сектора «Гамма». Его мир был выстроен иначе, по понятным координатам. Он не видел в «Зените» ни космического корабля, ни научной утопии. Он видел объект «З-43»: концентрические круги обороны, точки уязвимости, распорядок дня и психологические портреты вверенных ему «активов» – ученых. Ученые, с точки зрения Орлова, были особым, сложным видом людей. Ценные, но непредсказуемые, как реактивы высокой чистоты: одно неверное движение, и вместо открытия – катастрофа. Как тот Гордеев. Талант, говорят, гениальный. Но взгляд рассеянный, в себе, в своих формулах. Такие, увлекаясь, могли забыть пропуск в лаборатории, пролить кофе на серверную стойку или, того хуже, в пылу спора проболтаться о деталях работы в незасекреченном чате. Задача Орлова и его людей была двойной: не пустить врага снаружи и не выпустить наружу – ни информацию, ни самих этих гениев, пока не истечет срок их вахты. Они как дети, – думал он, проходя мимо аквариума с искусственными рыбками, – с игрушками страшной силы. И наша работа – стоять рядом и смотреть, чтобы ребенок не сунул игрушку в розетку и не спалил полгорода. А они вечно норовят розетку разобрать, чтобы посмотреть, откуда там ток.

Он подошел к огромному, во всю стену, окну-экрану, которое в жилых секторах изображало пейзажи – сейчас это был вид на осенний сосновый бор. Фальшивый, слишком идеальный, без единого сучка, без настоящего лесного хаоса. За этим экраном были десятки метров скальной породы. Выше – еще три надземных этажа, замаскированных под заброшенную геологическую станцию образца 70-х. Еще выше – периметр: забор с датчиками, контрольно-следовая полоса, вышки, КПП на единственной подходящей дороге. И наряды с собаками, которые бороздили окрестные леса даже сейчас, в три часа ночи. Круговая оборона от реальности. И всё равно он чувствовал беспокойство. Не внешнее, а внутреннее.

«Рай в бункере», – мысленно усмехнулся Орлов. Он предпочитал суровую простоту: график дежурств, исправное оружие, четкие приказы и ясное понимание, кто свой, а кто чужой. Здесь же приходилось иметь дело с призраками – с теориями, которые могли взорваться непредсказуемым образом. Завтрашний эксперимент в лаборатории Л-7, на минус пятом, самом нижнем уровне, вызывал у него стойкое, профессиональное беспокойство. В документах значилось: «Исследование когерентных состояний квантового вакуума». Орлов, отслуживший в «Альфе» и видевший всякое, расшифровывал это проще: «Калечат невидимое. Неизвестно, что вылезет». И ему, человеку действия, эта неопределенность претила больше всего. Его беспокоила не столько физика, сколько динамика в команде. Махницкий гнал вперед, Ашихмина осторожничала, молодые рвались в бой. Рецепт для ошибки.

Он посмотрел на планшет. На экране мигала иконка – Гордеев Д.Р. покинул библиотеку и движется по коридору в свой жилой блок. Маршрут без отклонений. Орлов выдохнул. Пока все спокойно. Но в его памяти уже откладывался факт: новый физик, рассеянный, ходит не по своим секторам, интересуется старыми книгами. Не угроза. Но – фактор неопределенности. А в работе Орлова неопределенность была врагом номер один, хуже вооруженного диверсанта. Диверсанта можно нейтрализовать по уставу. А что делать с идеей, которая осела в голове гения и ведет его в непредсказуемом направлении?

Он снова взглянул на фальшивый сосновый бор на экране. И почему-то вспомнил свой первый командирский наряд на границе, много лет назад. Ту же звенящую тишину перед неизвестностью. То же щемящее чувство, что за видимым спокойствием, за этой нарисованной идиллией, скрывается что-то огромное и непонятное, наблюдающее за тобой из темноты. Только там это были горы и чужая территория. А здесь – граница проходила между этажами. Между тем, что можно понять и контролировать, и тем, что собирались делать внизу, в лаборатории Л-7. Между здравым смыслом и «Колыбелью». И он, Орлов, стоял на этой границе с табельным оружием, которое было бесполезно против сингулярностей и квантовых флуктуаций. Его оружием здесь были бдительность и протокол.

Завтра начнется вахта у шлюза Л-7. Орлов мысленно проверил состав своей смены. Все проверенные ребята, свои. Он поймал себя на том, что держит руку на рукояти тазер-пистолета. Привычка. Здесь, на глубине ста метров, под землей, полной сюрреализма и гениев, это ощущалось глупой, но необходимой утешительной традицией. Как талисман. Как крестик на шее. Защита от невидимого не оружием, а символом понятного, твердого мира, где угрозу можно увидеть и обезвредить.

«Главное, чтобы их «Колыбель» не родила чего-нибудь, с чем мы не справимся ни протоколами, ни тазерами», – подумал он, перед тем как сделать очередную отметку в электронном журнале и отправиться дальше, вглубь искусственного дня подземного «Зенита», этого грандиозного мавзолея живой мысли, готовой на всё ради познания.

ГЛАВА 2: ЭФФЕКТ КАЗИМИРА-ТОРНА

Лаборатория Л-7 была сердцем «Зенита» и его самой дорогой иконой, храмом, где молились не богу, а Числу. Помещение напоминало собор, посвященный науке: цилиндрический зал высотой в три этажа, в центре которого на массивной магнитной платформе висела, не касаясь пола, сложнейшая конструкция из охлаждающих колец, лазерных излучателей и мишени из сверхчистого графена – «Колыбель». Свет был приглушенным, синеватым, выхватывающим из полумрака блеск нержавеющей стали и матовую черноту экранирующих панелей. Воздух гудел низкочастотным гудением криогенных насосов и высоковольтных преобразователей – монотонная мантра машины, готовящейся к акту творения. Но под этим гулом чувствовалось и другое – тихое, лихорадочное напряжение людей, стоявших на пороге невозможного.

Андрей Викторович Махницкий, руководитель проекта «Вершина», стоял на главном балконе за пультом управления, и его поза излучала непоколебимую уверенность познанного. В свои сорок восемь он был обласкан академическими званиями, но здесь, в «Зените», чувствовал себя не просто ученым, а творцом новой реальности, демиургом, который не описывает законы, а диктует их. Его взгляд, скользнув по мониторам с зелеными графиками, был властным и жаждущим, взглядом хищника у клетки, где томится сама Природа. Он уже видел свое имя в учебниках, написанное рядом с именами Эйнштейна и Бора. Они лишь описывали мир. Я же его изменю. Сделаю то, о чем они боялись даже мечтать – локально изменю свойства самого пространства. Эффект Казимира – лишь ключ. Мои поправки, теория Торна о стабилизации… и эта установка – отмычка к двери.

– Статус «Колыбели»? – спросил он, не оборачиваясь. Голос был спокоен, но в нем слышалось нетерпение алхимика, у которого вот-вот получится философский камень. Не камень. Дверь.

– Температура мишени: двенадцать милликельвинов. Стабильность в пределах нормы, – отозвалась Елена Александровна Ашихмина. Она сидела за соседним терминалом, ее пальцы быстро и точно бегали по клавиатуре, словно пианистка, исполняющая сложную партитуру. В отличие от начальника, ее осанка была скованной, а во взгляде, устремленном на показания вакуумных датчиков, читалась глубокая, профессиональная озабоченность. – Андрей Викторович, давление в камере всё ещё на полтора порядка выше расчетного для идеальной стабилизации. Флуктуации в магнитном поле наводят на мысль о неучтённых резонансах в конструкции… Мне не нравится эта картина. Это не шум. Это система пытается нам что-то сказать.

– Флуктуации в допуске, Елена Александровна, – парировал Махницкий, слегка повернув к ней голову. Улыбка была ободряющей, но в уголках глаз пряталось легкое раздражение, как у учителя, которому надоели придирки старательной ученицы, не способной увидеть лес за деревьями. – Мы не в идеальном вакууме Вселенной работаем. Мы – в реальности, в ста метрах под землей, с сотнями тонн железа вокруг. Реальность всегда сопротивляется, вносит помехи. И наша задача – не искать в каждом шуме апокалипсис, а заставить реальность подчиниться, пересилить ее инертность. Продолжайте подготовку к фазе насыщения. – В его тоне звучала не просьба, а приказ. Он был здесь не первым среди равных, а командиром на поле боя. А на войне сомнения и излишняя осторожность – это трусость, ведущая к поражению.

На нижнем уровне, у самого «тела» установки, возились молодые сотрудники. Дмитрий Гордеев, в синем лабораторном халате поверх простой футболки, проверял юстировку вспомогательных лазеров. Его лицо было бледным от сосредоточенности, очки слегка сползли на переносицу. Внутри него боролись восторг и страх, два вечных спутника первопроходца. Теория, которую они проверяли, сводилась к пугающе простой, но чудовищно сложной в реализации идее: создать в крошечной точке пространства такие условия, где квантовые флуктуации вакуума (эффект Казимира) не просто подавлялись бы, а перенаправлялись. С помощью чудовищного давления лазеров и экстремального охлаждения они пытались не «порвать» ткань пространства-времени, а локально перекалибровать то, что физики называли полем Хиггса – то самое, что придает массу элементарным частицам. Поправки Торна касались теоретической возможности стабилизировать такую аномалию. В теории, это могло привести к рождению микроскопической, но стабильной «пузыревидной» сингулярности – области, где привычные законы переставали работать. В теории. На практике они били кувалдой по фундаменту мироздания, не зная, что находится по ту сторону стены. Мы не просто ставим эксперимент. Мы стучимся в дверь, за которой может быть все, что угодно. Или ничего. Или мы сами, смотрящие на нас из прошлого, – пронеслась вдруг странная мысль, навеянная вчерашним сном.

– Дима, смотри! – раздался звонкий, взволнованный голос над его ухом. – Колебания в спектре фонового излучения на частоте дельта. Это не похоже на шум.

Рядом, облокотившись на перила, стояла Виолетта Тимофеева. Длинные темные волосы были убраны в небрежный, но очаровательный пучок, из которого выбивались несколько прядей. Ее большие глаза, казалось, поглощали всё вокруг, отражая мерцание индикаторов. Она указывала на один из экранов, где кривая вела себя не по сценарию – не хаотичные всплески, а четкая, нарастающая синусоида.