Бесперспективный холод. Книга первая

Метрах в десяти горел КАМАЗ – в который, видимо, тоже попало. Из кабины вырывался огонь, черный дым валил в небо жирным столбом.

Саян пополз. Не глядя, не думая – только убраться с открытого пространства. Под днище уцелевшей машины, к насыпи, за насыпь. Перевернулся, сполз по откосу, врезался плечом в сырую землю.

Рядом рвануло снова. Снаряд попал в рекламный щит на обочине. Осколки со свистом впились в землю вокруг, один ударил в асфальт, высек искру – яркую, как бенгальский огонь.

Саян вжался в насыпь. Справа и слева уже сползали другие. Кто-то тащил раненого, волоча его по земле за бронежилет. Кто-то полз сам, перебирая руками и ногами. Молча. Только дыхание и шорох.

Он видел, как из КАМАЗа, стоявшего впереди их машины, поднялся столб дыма и огня. Через мгновение грохнул взрыв – глухо, тяжело, – и из машины вывалилось несколько тел, объятых пламенем. Они упали на асфальт и не шевелились.

Над мостом продолжало ухать. Снаряды ложились вдоль колонны – методично, расчетливо, будто сверху кто-то корректировал огонь.

Агапов и Егорыч выбирались из своего КАМАЗа, когда второй взрыв тряхнул мост. Их машина стояла почти в самом начале моста, еще не доезжая до середины. Удар пришелся по машине впереди – та загорелась мгновенно, и оттуда уже никто не выходил.

– Назад! – крикнул Агапов. – Назад, к съезду!

Они спрыгнули с подножки и побежали назад, туда, где мост еще соединялся с берегом. Сверху свистело. Агапов видел, как справа, метрах в тридцати, омоновцы катятся с насыпи, как один тащит другого волоком, как еще двое бегут, пригибаясь, к спасительному откосу.

Они добежали до конца моста, перемахнули через ограждение и рухнули в придорожный кювет. Здесь уже были люди – человек десять. Кто-то из омоновцев, двое собровцев, водитель-прапорщик, которого Агапов видел вчера у костра.

– Муромов где? – спросил Агапов, оглядываясь.

Никто не ответил. Только один из омоновцев мотнул головой в сторону моста:

– Там остался. Прямое попадание.

Агапов посмотрел на мост. Там, где только что стоял белый УАЗ, теперь клубился дым. Машина была на месте, но вокруг нее лежали тела. Одно – у самых перил, в луже крови, другое – ближе к середине дороги, переломанное, неестественно вывернутое.

– Не смотри, – сказал Егорыч. – Потом.

Они лежали в кювете, вжимаясь в мокрую землю, и слушали, как над головой продолжают рваться снаряды. Обстрел смещался вдоль колонны – били методично, расчетливо. Сначала по голове, потом по центру, теперь добивали хвост, где горела «хозяйка».

Через несколько минут стало тише. Снаряды ушли дальше, за мост.

Из кювета начали подниматься. Сначала по одному, потом группами. Осматривались, пересчитывались, проверяли оружие. Кто-то перевязывал руку, кто-то просто сидел, приходя в себя. Саян поднялся вместе со всеми – голова гудела, но ноги держали, автомат был на месте, патроны целы.

– Саян, цел? – подошел командир их группы.

– Цел. Контузило немного.

– Двигаем. Собираемся вон за тем домом. Уходим в сторону Ирпеня.

Саян кивнул, поправил бронежилет, оглянулся на мост в последний раз. Там, наверху, догорали машины. Дым поднимался к серому февральскому небу, смешиваясь с тучами, закрывая горизонт.

Они пошли. Вдоль насыпи, перебежками, пригибаясь, уходя от моста туда, где начинались первые дома частного сектора. Агапов и Егорыч держались вместе, в общей группе. Агапов чувствовал, как хлюпают в берцах ноги – промокли насквозь, пока лежали в кювете. Но сейчас это было неважно. Надо было уходить.

За поворотом дороги показались первые дома. Частный сектор. Огороды, заборы, сараи. Тишина. Ни собак, ни людей. Только дым за спиной.

– Куда теперь? – спросил Егорыч.

– К Гостомелю, – ответил Агапов. – Там наши. Если прорвемся.

Они вошли в переулок и скрылись за домами.

Сзади, над мостом, все еще поднимался черный дым.

Глава 4. Ирпень

Они уходили от моста перебежками, и первый километр дался тяжелее всего. Не потому что стреляли – стрельба стихла за спиной, только редкие разрывы доносились оттуда, где догорала колонна. Тяжело было переставлять ноги, которые после контузии казались чужими, ватными, не слушались. Воздух в груди рвался наружу со свистом, и каждый вдох отдавался болью в ребрах – то ли ушиб, то ли просто организм не верил, что еще жив, и работал на пределе.

Саян шел третьим. Впереди, метрах в пяти, двигался командир их группы – коренастый, приземистый, с автоматом наперевес. Он показывал направление короткими взмахами руки, не оборачиваясь. Сзади слышалось тяжелое дыхание остальных, шорох подошв по мокрому асфальту, звяканье снаряжения.

Улица, на которую они вышли, была пуста. Частный сектор – одноэтажные домики, палисадники, заборы из профнастила и сетки-рабицы. Кое-где в окнах горел свет – неяркий, желтый, домашний. Кое-где окна были темны, и в этих темных провалах угадывалось что-то тревожное, затаившееся. Из некоторых окон торчали телефоны. Саян видел их – темные прямоугольники на фоне стекол, руки, держащие их, лица, скрытые в глубине комнат. Люди снимали. Просто снимали на телефоны то, что происходило на их улице.

Он не стрелял. Никто не стрелял. Шли, озираясь, держа оружие на изготовку, как учили. Палец на предохранителе, стволом туда, куда смотришь. И смотреть приходилось во все стороны сразу – на окна, на крыши, на перекрестки, на темные проулки между домами.

– Не обращай внимания, – бросил командир, не оборачиваясь. – Идем.

Голос у него был спокойный, будничный, будто они не по вражескому тылу шли, а на очередном учении марш-бросок отрабатывали. Саян сглотнул, поправил ремень автомата, врезавшийся в плечо, и пошел дальше.

Воздух здесь, в поселке, был другим. Не таким, как над мостом, где пахло гарью и смертью. Здесь пахло сыростью, мокрой листвой, дымом из печных труб – мирной жизнью, которая еще теплилась за этими заборами, за этими окнами, за этими дверями, за которыми прятались люди. Где-то лаяла собака. Где-то плакал ребенок. Обычные звуки, которые здесь и сейчас звучали как что-то чужеродное, невозможное.

На перекрестке, у покосившегося забора, стоял мужик. Лет пятидесяти, в телогрейке, в резиновых сапогах, с лицом серым от страха. В руках он держал старенький телефон – такие уже лет десять как не выпускают, кнопочный, с маленьким экраном. Мужик смотрел на них и не знал, что делать. Бежать? Стоять? Спрятаться?

– Стой! – Саян вскинул автомат, но командир остановил его жестом.

– Телефон давай, – сказал командир мужику. Спокойно сказал, без угрозы, как просят закурить у прохожего.

Мужик протянул телефон. Рука дрожала, и телефон в ней подпрыгивал мелкой дрожью.

Своих телефонов у них не было. У Саяна трубка разбилась, когда он падал с борта. У других сели, или потерялись, или остались в горевших машинах. Рация молчала с первого взрыва – то ли разбило, то ли глушили, то ли просто не работала в этом городе, среди этих стен.

Командир набрал номер. Единственный, который помнил наизусть. Номер в Ростове, штаб округа.

Трубку взяли не сразу. Секунды тянулись, как резиновые. Потом щелчок, и голос в динамике:

– Слушаю.

– Это Девятый. Колонна разбита на мосту. Мы выходим в сторону Ирпеня. Потери есть. Передай дальше.

Говорил коротко, сухо, без эмоций. Ни «здравствуйте», ни «до свидания». Только факты.

Потом сбросил, стер вызов, вернул телефон мужику.

– Иди домой, – сказал он. – Сиди тихо. Никому не рассказывай.

Мужик кивнул, спрятал телефон в карман телогрейки и исчез за калиткой. Они пошли дальше. Никто из них не знал, что через несколько часов этот разговор перехватят. Что запись ляжет на стол в СБУ, что голоса их будут слушать чужие люди в наушниках, что каждый звук, каждое слово разберут по косточкам. Они шли дальше. Дорога уходила в гору, к центру поселка, где над крышами поднималась водонапорная башня.

Где-то через час к ним начали присоединяться другие.

Сначала из проулка вышли двое – омоновцы, Саян узнал их по нашивкам. Потом еще трое, из их же отряда. Потом группа из восьми человек, ведомая лейтенантом с перевязанной головой. Собирались по дороге, выходили из дворов, из-за заборов, выползали из подвалов, куда попрятались после обстрела. Кто-то был легко ранен, кто-то нес раненого, кто-то просто шел, глядя перед собой остановившимися глазами.

Егорыч нес собровца. Молодого парня, позывной Михалыч, из Красноярска. Ногу ему перебило осколком еще на мосту – турникет наложили сразу, из штатного жгута, затянули как могли. Но кровь шла. Она пропитала штанину, натек в берци, и каждый шаг Егорыча оставлял на асфальте темный, влажный след. Михалыч молчал. Только зубы сжимал так, что желваки ходили под кожей, и скулы белели от напряжения.

– Парни, – сказал Егорыч, останавливаясь. Голос у него был хриплый, сбитый. – Ему надо в больницу. Он не дойдет.

Они стояли на перекрестке. Впереди, метрах в пятидесяти, начиналась центральная площадь. Слева, у обочины, стояла «шестерка». ВАЗ-2106, темно-синяя, вся в царапинах и вмятинах, с водителем внутри.

Мужик за рулем был лет сорока, в очках, с трясущимися руками. Он смотрел на них через лобовое стекло и, кажется, не знал, заводить машину и уезжать или сидеть и не двигаться.

Саян подошел к машине. Водитель дернулся открывать дверь, но Саян положил руку на крышу, наклонился к приспущенному стеклу.

– Не бойся, – сказал он. – Нам надо раненого в больницу довезти. Сделаешь – будешь свободен.

Водитель смотрел на него расширенными глазами. Потом перевел взгляд на Михалыча, которого Егорыч уже тащил к машине. Лицо у Михалыча было белое, как та зима, которая так и не наступила, губы синие, глаза закрыты. Водитель сглотнул, кивнул.

Загрузились быстро. Раненого положили на заднее сиденье, ногу зафиксировали, подложили под нее какую-то тряпку. Егорыч сел рядом, автомат положил на колени стволом в пол.

– Трогай, – сказал он.

Машина рванула с места, взвизгнула покрышками на мокром асфальте, скрылась за поворотом. Саян смотрел вслед, и в груди было холодно. Они только что отправили своего в тыл врага. В больницу, где, может быть, уже сидят те, кто стрелял по ним с моста. Врачи. Или те, кто позовет врачей. Или те, кто позвонит куда надо.

Но Михалыч умирал. И выбора не было.

Через полчаса Егорыч вернулся. Он шел быстро, почти бежал, догнал группу на окраине, у длинного забора какой-то промзоны. Дышал тяжело, хрипло, но глаза были спокойные.

– Довез, – сказал он, останавливаясь, упираясь руками в колени, чтобы перевести дух. – Приняли. Медики там, женщины в белых халатах. Положили на носилки прямо на полу. Я ушел, пока не начали спрашивать.

– Живой? – спросил Агапов.

Егорыч выпрямился, посмотрел куда-то в сторону, за забор.

– Не знаю. Надеюсь.

Пошли дальше.

В центре Ирпеня, возле водонапорной башни, было тихо. Слишком тихо. Даже собаки не лаяли. Даже ветер не шумел в ветвях деревьев, обступивших площадь. Только их шаги – тяжелые, шаркающие, усталые – нарушали эту тишину.

Они прошли уже полквартала, когда сзади взвизгнули шины.

Звук был резкий, режущий, он вонзился в тишину, как нож. Саян обернулся. Из переулка, задирая задний бампер, вылетела машина. Темный седан – не разобрать марку, не до того. Из открытых окон, из-за опущенных стекол, высунулись стволы. Автоматы. Несколько.

– Ложись! – заорал кто-то из группы, но Саян уже падал, бросал тело на асфальт, перекатывался за припаркованный у обочины «Рено».