Бесперспективный холод. Осколки света

Он не говорил ей об этом. Он просто запоминал. Потому что это было единственное, что у него было.

Пролежни начались на второй неделе. Он лежал неподвижно, и кожа под гипсом, под повязками, на спине, на крестце — начала преть. Он чувствовал это по запаху — сладковатому, тошнотворному. Он чувствовал это по зуду — нестерпимому, глубокому, который нельзя было унять. Он чувствовал это по тому, как Оксана, осматривая его, хмурилась.

— Плохо, — сказала она однажды утром. — Надо чаще обрабатывать.

— Регламент — два раза, — сказал он. — Я слышал, как ты говорила с врачом.

— Регламент — для здоровых, — ответила она. — У тебя кожа как бумага.

Она стала приходить четыре раза в день. Иногда — пять. Она переворачивала его на бок — осторожно, поддерживая ногу, плечо, голову. Она обрабатывала кожу камфорным спиртом — жгучим, отрезвляющим. Она подкладывала под него специальные подушки — мягкие, пахнущие чем-то травяным. Она растирала ему спину, ноги, руки — сильно, до красноты, чтобы кровь бежала быстрее.

Это было унизительно. Он лежал, беспомощный, и она возилась с ним, как с ребёнком. Но он терпел. Потому что знал: если не терпеть, будет хуже. Гниение — это запах. Это боль. Это ещё большее унижение, чем беспомощность.

— Почему ты приходишь четыре раза? — спросил он однажды. — Другие медсёстры так не делают.

Она помолчала. Потом ответила:

— Потому что я видела, как это бывает. Когда запускают. Человек сгнивает заживо. Я не хочу, чтобы это случилось с тобой.

— Почему? — спросил он. — Тебе-то что?

Она не ответила. Он услышал, как она отходит к окну, как открывает створку. Потом — щелчок зажигалки. Он представил, как она стоит там, у окна, в свете серого луганского неба, и курит. Он не видел её, но почему-то знал, что она курит.

— Ты похож на моего брата, — сказала она наконец. — Он был такой же. Упрямый. Злой. Не любил, когда его жалели.

Сергей замер. Вот оно. То, что он чувствовал, но не мог назвать. Она смотрела на него и видела кого-то другого.

— Где он сейчас? — спросил он.

Она помолчала ещё дольше. Потом сказала тихо:

— Погиб. На Купянском направлении. Год назад.

Сергей не знал, что сказать. Он слышал, как она дышит — сдерживается, будто держит себя в руках.

— Мы рано потеряли родителей, — продолжила она. — Я и он. Он был младше на год. Я за ним смотрела, как за своим. А потом он вырос, пошёл служить. И не вернулся.

— Прости, — сказал Сергей.

— Не надо. Ты не виноват.

Она закрыла окно, вернулась к его койке. Он почувствовал, как она садится рядом.

— Я не хочу, чтобы ты сдался, — сказала она. — Слышишь? Не хочу. Ты не он. Ты живой. Ты можешь вернуться. И ты вернёшься.

Он молчал. В горле стоял комок. Он не знал, что сказать. Он не знал, что чувствовать. Он только знал, что впервые за много дней ему не хочется умереть.

— Оксана, — сказал он.

— Да?

— А если я не вернусь? Если я останусь слепым?

Она помолчала. Потом сказала:

— Тогда ты будешь слепым, который жив. Это лучше, чем мёртвый.

Он не нашёл что ответить. Но что-то в нём сдвинулось. Как будто внутри стало чуть больше воздуха.

Шли дни. Он научился различать время по звукам. Утро — это лязг каталок и запах каши. День — это голоса врачей, шаги по коридору, радио в ординаторской. Вечер — это тишина, которая приходила постепенно, как будто кто-то выключал свет в соседних палатах. Ночь — это стоны, кашель и шаги Оксаны.

Она приходила к нему даже ночью — проверяла повязки, меняла положение, поправляла подушку. Он просыпался от её прикосновений и делал вид, что спит. Ему было стыдно, что она возится с ним. Но в то же время он ждал этих прикосновений. Они были единственным, что связывало его с миром.

Однажды ночью, когда она меняла ему повязку на плече, он спросил:

— Ты не устаёшь?

Она помолчала.

— Устаю.

— Почему тогда не уходишь? Тебе же не обязательно возиться со мной.

Она не ответила сразу. Он услышал, как она отрезает бинт, как разглаживает его на коже.

— Потому что ты живой, — сказала она. — И потому что я могу помочь. Это всё, что у меня есть.

Он не понял, что она имеет в виду. Но что-то в её голосе — глухое, упрямое — заставило его замолчать. Он лежал и слушал, как она дышит. Как человек, который давно научился держать себя в руках.

— Оксана, — сказал он тихо.

— Да?

— Я не сдамся.

Она помолчала. Потом сказала:

— Хорошо.

И ушла.

А он лежал в темноте — под повязкой, под одеялом, в темноте, которая стала чуть менее плотной. Потому что где-то там, за дверью, была она. И этого было достаточно, чтобы дышать.

Глава 3. «Чужой голос»

Утро началось с грохота в коридоре. Сергей уже научился различать звуки госпиталя: вот катится тележка с лекарствами — лёгкий металлический перезвон; вот идёт санитар — тяжёлые шаги, шарканье; вот бегут на приём — быстро, тревожно, с криками. Но этот грохот был другим. Тяжёлым, частым, как будто по полу волокли что-то большое и не хотели этого делать.

Он повернул голову на звук. Под повязкой было темно, как всегда. Но он слышал.

— Быстрее! Быстрее! — голос Павла Аркадьевича, сорванный, злой. — В операционную! Немедленно!

— Давление падает! — это женский голос, не Оксаны. Молодой, испуганный. — Сто на шестьдесят, и падает!

— Кровь! Две дозы! Живо!

Двери хлопали. Каталка гремела. Кто-то кричал от боли — не словами, а звуком, глубоким, животным. Сергей вцепился в одеяло. Он знал этот звук. Он сам так кричал, когда его тащили из-под огня.

— Саньку из третьей привезли, — сказал кто-то в коридоре. — Живот. Совсем плохой.

— Кто такой Саня? — спросил Сергей.

— Молодой, из пехоты, — отозвался Пашка. — Говорят, тяжёлый. Живот пробит.

Он ждал, что придёт Оксана. Она всегда приходила утром — проверить повязки, дать воды, сменить положение. Но она не пришла. Он слышал её голос в коридоре — быстрый, собранный. Она говорила с врачом, с санитарами, с кем-то ещё. Потом её шаги удалились в сторону операционной.

Пашка один раз сунулся было к двери — «я сейчас её позову, она в операционной» — но Сергей сказал: «Не надо». И Пашка не пошёл. Он вообще оказался понятливее, чем выглядел.

Сергей лежал и слушал. Он не знал, сколько прошло времени. Час? Два? В палате было тихо. Пашка спал или делал вид, что спит. Майор у стены молчал, как всегда. Костя тихо постанывал во сне — ему снова не дали обезболивающего, чтобы не привыкал. Точнее, дали, но мало — на всех не хватало.

Потом он услышал её голос снова. Не через стену — через приоткрытую дверь палаты, из коридора, из операционной. Она говорила с кем-то. Тихо, мягко, уверенно.

— Саня, слышишь меня? Саня, ты молодец. Ты держись. Сейчас будет немного больно, но ты потерпи. Ты же сильный. Ты справишься.

Сергей замер.

Он слышал этот голос раньше. Она говорила с ним так же — в первые дни, когда он кричал от боли, когда не мог сдержаться. Она говорила: «Сергей, ты молодец. Ты держись». И он держался. Потому что её голос был как канат, за который можно ухватиться. Как единственная нить, связывающая его с миром живых.

А теперь она говорила так с кем-то другим.

— Вот так, хорошо. Дыши. Глубже. Ещё глубже. Ты справишься, Саня. Я рядом.

Сергей почувствовал, как что-то сжалось в груди. Не боль — раны заживали, боль была тупой, привычной. Это было другое. Острое, незнакомое. Он не мог его назвать. Он не хотел его называть.