Мы остаёмся

— Расскажи, что ты умеешь, — сказал он наконец.

— Многое. Я работал с водой. Знал, где искать её под землёй, где она не портится. Могу определить, где безопасно копать, а где нет.

— Это ремесло, а не мутация.

— Мутация дала мне другое. — Ашот помолчал. — Я чувствую холод. Не так, как вы, а глубже. Когда где-то в системе замёрзнет труба, я узнаю об этом раньше, чем вода перестанет идти.

Егор не ответил. Он смотрел на свои руки и думал о том, что такие навыки в блоке — это больше, чем золото. Воду здесь искали вслепую, и каждая новая скважина стоила человеческой жизни.

— Ты знал, что тебя не убьют, — сказал он.

— Догадывался.

— Почему?

— Потому что вы — военный полицейский, а не палач. Палачи работают по приказу. Вы работаете по расчёту.

Егор встал. Он подошёл к двери и открыл её, впустив в изолятор морозный воздух, и воздух этот вытеснил запах сырости, как вытесняет утро ночь.

— Останешься здесь, — сказал он. — Под замком. Будешь работать на блок. Если соврёшь хоть раз, я тебя убью сам, без трибунала.

— Понимаю.

— И не думай, что ты один такой. У меня в блоке латентных — двое. Оба работают. Оба живы.

Ашот чуть наклонил голову, будто принимая условие.

Егор вышел и закрыл за собой дверь. Замок щёлкнул тяжело, как всегда.

Сержант ждал на дворе.

— Что скажешь, капитан?

— Ставь его на воду. Через неделю проверим.

— Думаете, не соврёт?

— Соврёт, — сказал Егор. — Но соврёт не сразу. У нас есть время.

Он пошёл к дежурке, и мороз хрустел под сапогами, и генератор гудел, и где-то на востоке небо начинало светлеть — медленно, неохотно, будто делало одолжение.

Днём пришёл вызов с третьего узла. Егор принял его в дежурке, прижав к уху холодную трубку, и слушал ровный голос, который читал сводку.

— По восточной границе отмечено движение. Группа, четверо, возможно пятеро. Идут с запада на восток. Не караван.

— Кто?

— Не установлено. Форма не наша.

Егор молчал.

— Капитан? — спросил голос.

— Продолжайте наблюдение. Мне докладывайте каждые шесть часов.

Он положил трубку и остался сидеть. За окном тянулся серый день, и снег на дворе лежал нетронутый, и боец на вышке по-прежнему стоял прямо.

Он достал карту, развернул и посмотрел на восточную границу. Точка, которая называлась Пустошью, лежала совсем недалеко от того места, где, по сводке, шла группа. Расстояние было небольшим — сутки пути, может, чуть больше.

Он сложил карту и убрал в планшет, и всё утро занимался тем, чем занимался всегда: проверял цистерны, обходил посты, читал рапорты, разбирал жалобы. Работа шла ровно, как шла всегда, и в этой ровности было что-то обманчивое, потому что Егор знал: если оттуда действительно идут чужие, то всё это спокойствие — тонкое, как лёд над водой.

Вечером он снова пришёл к изолятору. Ашот сидел на том же топчане, и лицо у него было уже не серое, а обычное, живое.

— Что-нибудь нужно? — спросил Егор.

— Нет.

— Завтра пойдёшь на воду. Сержант тебя приставит.

— Хорошо.

Егор не уходил. Он стоял у двери и смотрел на человека, который сидел в изоляторе и знал, что его используют, и не делал из этого трагедии.

— Скажи мне одну вещь, — сказал он. — Ты пришёл сюда, чтобы жить. Это я понял. Но почему именно сюда? Почему не в Сад, где латентных не закрывают?

Ашот помолчал. Потом ответил, и голос у него был ровный, без выражения.

— Потому что Сад принимает всех. А Кольцо — избирательно. Здесь ценят, а не жалеют. Мне не нужна жалость.

Егор кивнул и вышел. Замок щёлкнул тяжело.

Ночью он снова не спал. Он сидел у окна в дежурке, смотрел на заснеженный двор и слушал генератор. Тот гудел ровно, но в тоне его снова была та тонкая нота, которая не давала покоя. Егор подумал о чужих на восточной границе, о латентном в изоляторе, о карте, где точка под названием Пустошь лежала совсем близко.

Он подумал, что всё это может быть связано. И что если это так, то зима будет длиннее, чем он думал.

КОНТУР

Первый день в Пустоши Роу запомнил надолго, потому что Пустошь оказалась не такой, какой он её себе представлял. Он думал, что увидит мёртвую землю, чёрную, выжженную, с редкими остовами зданий. На деле всё было наоборот: земля была живая, слишком живая, с густым кустарником, который рос здесь так, как не рос нигде в Контуре, и с небом, которое тянулось до горизонта без единой постройки.

Отряд шёл по тропе, которую Гвоздь помнил по прошлым рейсам. Снег лежал тонким слоем, не мешал, но скрипел под ботинками, и этот скрип был единственным звуком на протяжении часа.

— Тихо, — сказал Пирс.

— Здесь всегда тихо, — ответил Кейн. — Пока не станет не тихо.

— Это как?

— А ты не думай об этом.

Роу шёл впереди и не участвовал в разговоре. Он смотрел на дорогу, на кустарник, на снег, на горизонт, и всё это он видел впервые. До двадцати девяти лет он не выходил за периметр Контура, и теперь Пустошь открывалась перед ним, как книга, которую он не собирался читать.

К обеду они вышли к развалинам. Это был небольшой посёлок, в котором когда-то жили люди: несколько домов, сломанные заборы, старая колонка у дороги. Крыши провалились, стены держались, и на стенах виднелись следы — длинные, глубокие, будто провели когтями.

— Стой, — сказал Роу.

Отряд остановился.

Он подошёл к одной из стен и посмотрел на следы вблизи. Они были свежие. Снег в бороздах ещё не успел затвердеть.

— Здесь был кто-то вчера, — сказал Гвоздь. — Или сегодня.

— Хищный?

— Похоже на то.

Роу отошёл от стены и посмотрел на посёлок. Он не видел ничего, кроме снега и развалин, но в этом отсутствии движения было что-то, от чего спина покрывалась холодом.

— Обходим, — сказал он. — Крюк в два километра. Заночуем на открытом месте.

— На открытом опасно, — заметил Моралес.

— На открытом опасно, но там хотя бы видно, кто идёт. В развалинах — не видно.

Они пошли в обход. Тропа вела через поле, засыпанное снегом, и ветер дул в лицо, сухой и колючий. Роу шёл впереди и думал о матери.

Он вспомнил, как она однажды рассказывала ему про небо. Ей было двадцать, когда она впервые вышла на поверхность, и она говорила, что небо больше, чем кажется, и что на него можно смотреть бесконечно. Тогда Роу не поверил. Теперь, стоя под низким серым небом Пустоши, он понял, что она была права и что ей просто не хватило времени, чтобы объяснить это как следует.

К вечеру отряд вышел к площадке на возвышенности. Место было удобное: с одной стороны склон, с другой — ровное поле, видно на километры. Роу велел ставить палатки и разводить огонь, и когда костёр занялся, отряд расселся вокруг, и на какое-то время все молчали.

— Лейтенант, — сказал Кейн, глядя в огонь. — Расскажите, зачем мы идём за носителем. Что в нём такого?

Роу посмотрел на него.

— Этого я тебе не скажу.

— Почему?

— Потому что не знаю.

Кейн хмыкнул.

— В Контуре так бывает. Приказ есть, объяснений нет.

— Бывает.

Огонь трещал. Ветер стих, и от этого стало холоднее. Роу достал жетон из кармана и посмотрел на него, но не сжал в кулаке, а просто держал на ладони.

— Ваша мать? — спросил Пирс, кивнув на жетон.

— Да.

— Она была военной?

— Медиком.

— Долго прожила?

— Не очень.

Пирс замолчал, и никто больше не спрашивал. Они сидели у огня и слушали, как трещат ветки, и где-то далеко, за полем, в темноте что-то двигалось. Никто этого не видел, но все это чувствовали.

Роу убрал жетон и встал.

— Я — первая стража. Кейн, ты — вторая. Остальным спать.

Он отошёл к краю площадки и сел на снег, положив винтовку на колени. Снег пропитал штаны холодом, но это было даже приятно, потому что холод держал тело в тонусе. Он смотрел в темноту и слушал.

Ночь в Пустоши была не такой, как в Контуре. Там, под бетонными перекрытиями, было всегда тихо, и тишину эту создавали машины. Здесь тишина была живая, она дышала, шуршала, шевелилась где-то в кустах, и в этой тишине слышалось очень много всего, чего Роу не мог назвать.

Он подумал о приказе. Устранить носителя при угрозе срыва доставки. Он подумал о координатах, которые не совпадали. Он подумал о том, что если он убьёт носителя раньше срока, никто не спросит почему — в Контуре не спрашивают, там просто ставят галочку.

Он подумал о том, что если он не убьёт, то спросят обязательно.

К утру стало ещё холоднее. Он встал, размял ноги и посмотрел на восток, где небо начинало светлеть. До точки, обозначенной координатами, оставалось три с половиной суток пути. Он подумал, что если они пойдут быстрее, то дойдут за три.

Он разбудил Кейна и велел собираться.

К полудню они наткнулись на следы. Это были отпечатки обуви, четыре пары, шли с запада на восток. Снег в них ещё не затвердел, и это значило, что прошли здесь не больше суток назад.

— Кто это? — спросил Пирс.

— Не наша группа, — ответил Гвоздь. — И не караван.

Роу присел над следами и рассмотрел их внимательно. Обувь была крепкая, военная, но не контуровская. Размер разный, шаг ровный, шли в строю. Это была группа, которая знала, куда идёт.

— Идут в нашу сторону, — сказал Кейн.

— Идут в ту же точку, — сказал Роу.

Он встал и посмотрел на восток. Тропа уходила в поля, за поля начинался лес, за лесом — то, что было обозначено на карте как Пустошь. И где-то там, в этой серой пустоте, двигались четверо чужих, о которых Роу ничего не знал.

Он поднял руку, и отряд двинулся дальше. Снег скрипел под ботинками, ветер дул в лицо, и небо над головой было серым, как всегда.

КОЛЬЦО

Вечером того же дня Егор получил вторую сводку. Голос в трубке был тот же, ровный, без выражения.

— Группа обнаружена повторно. Продолжает движение на восток. Состав — четверо, возможно пятеро. Вооружены.

— Оружие какое?

— Автоматическое. Не наше.

Егор молчал.

— Капитан, у нас приказ не вмешиваться. Граница — не наша зона.

— Я знаю, — сказал Егор.

Он положил трубку и посидел немного, глядя в стену. За окном стемнело, и снег пошёл, ровный и густой, и от этого двор стал похож на белую бумагу, на которой ещё ничего не написано.

Он встал и пошёл к изолятору. Замок щёлкнул, дверь открылась, и Ашот поднял голову.

— Капитан?

— Скажи мне, — сказал Егор. — Ты чувствуешь холод в системе. А на расстоянии чувствуешь?

Ашот помолчал.

— Чувствую, — ответил он. — Не всегда. Но если что-то большое замёрзнет или сломается, я узнаю.

— Насколько далеко?

— Километров на двадцать, может, больше.

Егор кивнул.

— Завтра пойдёшь со мной на восточную границу.

Ашот посмотрел на него внимательно.

— Вы решили вмешаться.

— Я решил посмотреть.

— Это одно и то же, капитан.

Егор не ответил. Он закрыл дверь, и замок щёлкнул тяжело. Он пошёл через двор к дежурке, и снег ложился ему на плечи, и генератор гудел, и где-то на востоке, за много километров, шли четверо чужих, и навстречу им шли ещё четверо, и между ними лежала точка, которая называлась Пустошью.

Егор вошёл в дежурку и закрыл за собой дверь. Он сел за стол и развернул карту. Он посмотрел на неё долго, потом сложил и убрал в планшет.

Ночью он снова не спал. Он слушал генератор, и генератор гудел ровно, но в его тоне снова была та нота, которая не давала покоя.

ГЛАВА ВТОРАЯ

КОЛЬЦО

Выехали затемно, когда небо на востоке только начинало наливаться серым, а мороз стоял такой, что дыхание оседало на воротнике инеем. Егор сидел в кабине вездехода рядом с водителем, а Ашот устроился в кузове, укрытый брезентом и двумя тулупами. Сержант ехал сзади на второй машине с тремя бойцами, и это было всё, что Егор мог себе позволить без ущерба для блока.

Дорога шла вдоль линии укреплений, мимо вышек, мимо цистерн, мимо постов, где их пропускали без вопросов. Егор смотрел в окно и отмечал про себя всё, что видел: вмятину на третьем ограждении, следы гусениц у поворота, дым над дальним постом. Он запоминал это автоматически, как запоминал всегда, потому что память в Кольце была дешевле бумаги, а бумага дешевле топлива.

Через два часа они вышли к границе. Здесь укрепления заканчивались, и начиналась нейтральная полоса — узкая, километра три, засыпанная снегом, с редкими следами караванов. Дальше лежала Пустошь.

Егор вышел из машины. Мороз ударил в лицо, и он на секунду зажмурился. Потом подошёл к кузову и откинул брезент.

— Приехали, — сказал он.

Ашот выбрался наружу, и его повело. Он ухватился за борт, постоял немного, потом выпрямился. Лицо у него было бледное, но глаза смотрели ясно.

— Что ты чувствуешь? — спросил Егор.

Ашот помолчал. Он стоял и смотрел на восток, туда, где кончалась нейтральная полоса и начиналась серая пустота. Ветер шевелил его волосы, и снег ложился на плечи.

— Холод, — сказал он наконец. — Не такой, как здесь. Глубже. Будто там что-то замёрзло изнутри.

— Где именно?

— Километров десять. Может, двенадцать.

Егор кивнул и посмотрел на сержанта, который уже подошёл и стоял рядом.

— Что там может быть?

— Вода, — ответил Ашот. — Подземная. Она всегда чувствуется. Но здесь другое. Здесь не вода. Здесь что-то живое.

Егор не стал спрашивать, что именно. Он просто велел грузиться обратно и ехать вдоль границы, на восток, туда, где по сводкам шла чужая группа.

Ехали медленно, потому что дорога была разбита, и вездеход то и дело проваливался в снег. Ашот сидел в кузове и молчал, и Егор слышал, как он дышит — ровно, глубоко, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя.

К полудню они остановились. Ашот поднял руку, и водитель заглушил двигатель.

— Здесь, — сказал Ашот. — Ближе не надо.

Егор вышел и огляделся. Место было обычное: поле, засыпанное снегом, редкие кусты, вдали — полоса мёртвого леса. Ничего примечательного.

— Что здесь?

— Следы, — сказал Ашот. — Четверо. Шли с запада. Прошли здесь вчера вечером.

Егор посмотрел на снег. Никаких следов он не видел, но он знал, что Ашот не врёт. Латентные чувствовали то, что обычные люди не замечали.

— Куда они шли?

— На восток. К той точке, где холод.

Егор достал карту и развернул её. Точка, обозначенная координатами, лежала точно на востоке, в дне пути от того места, где они стояли. Он сложил карту и убрал в планшет.

— Возвращаемся, — сказал он.

— Капитан? — удивился сержант.

— Здесь мы ничего не сделаем. Если чужие идут к той точке, нам нужно быть там раньше.

Он сел в машину и хлопнул дверью. Сержант постоял немного, потом пошёл к своей. Вездеходы развернулись и пошли обратно, и снег, поднятый гусеницами, медленно оседал за ними.

Ашот сидел в кузове и смотрел на восток, и в глазах у него было что-то, чего Егор не видел раньше. Что-то, похожее на страх.

КОНТУР

Ночь на второй день выдалась тяжёлой. Ветер сменился, подул с севера, и температура упала так резко, что дыхание начало оседать на лицах. Отряд шёл медленно, увязая в снегу, и Роу то и дело оглядывался, потому что чувствовал: за ними смотрят.

Он не мог объяснить это чувство. Просто знал, что в темноте, за пределами видимости, что-то есть. Оно двигалось параллельно, не приближаясь, но и не отставая.

— Лейтенант, — позвал Кейн шёпотом. — Слышите?