Читать книгу Мечта (Максим Мадюськин) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Мечта
Мечта
Оценить:

4

Полная версия:

Мечта

Ей очень не хватало его историй. Безумно интересных, странных, иногда почти фантастических — таких, каких в её деревенской жизни было мало. Кирилл рассказывал о столице так, будто видел её не разглядывая, а проживая: вот тут, говорил он, волнуется набережная, тут свет падает на камень так, что кажется — гранит дышит. И Кате верилось. Она слушала и представляла, как это всё может быть рядом… хотя сама она дальше своей деревни и своего городка почти не выезжала, и даже поездки казались ей чем-то вроде праздника, а не частью нормальной жизни.

Иногда Катя воображала, как они гуляют по гранитной набережной реки — той самой, которую Кирилл описывал так ярко, что у Кати в глазах возникали огни, шум воды и широкая жизнь. Она представляла, что они выходят на набережную, где по камню медленно идут люди, а ветер подхватывает разговоры — и чтобы окна столичной квартиры, которые он показывал в своих словах, смотрели на эту же воду. И всё это смешивалось с реальностью: вот набережная в её городе, вот лавочка, вот поворот дороги, а внутри — столичная картинка, которую уже невозможно убрать из головы.

Проходя лавочку, на которой она впервые в жизни поцеловалась, Катя неизменно останавливала дыхание. Ей всё время казалось, что сейчас скажет Кирилл — и всё повторится: жаркие губы, неожиданность, стыдливое счастье и то, как сердце сбивается, но не боится, а летит. И каждый раз, когда память доходила до этого места, у Кати наворачивались слёзы.

Слёзы были горькими и отчаянными. Ей не хватало той теплоты, которую она чувствовала рядом с Кириллом. Не хватало даже не его самого — хотя, конечно, и его тоже. Не хватало ощущения, что её держат. Что рядом есть человек, которому она не безразлична так, как безразличным нельзя быть вежливостью.

Уже второй месяц от Кирилла не было вестей. И Катя, как ни пыталась, всё равно надеялась. Она каждый день думала о нём — не так, как думают о человеке “в принципе”, а так, будто он рядом, просто задержался. Катя не могла даже представить, что Кирилл может забыть её, забыть всё то, что было между ними, эту короткую, но такую настоящую близость.

Но другие замечали. Они замечали, потому что Катя раньше светилась. Её улыбка почти не сходила с красивого лица — так, как будто счастье поселилось у неё в груди и не знало, что его можно выключить. А теперь улыбка исчезла. Из общительной девочки Катя превратилась в замкнутого человека. Разговоры с коллегами стали короткими, банальными — только ответы, только “да-нет”, только то, что не требует продолжения.

Кате было не с кем делиться своими переживаниями. Она пыталась выдержать это одна — как терпят деревенскую погоду: терпят, потому что иначе нельзя. Даже бабе Тоне она не говорила ничего. Просто молчала, а баба Тоня, наверное, видела, что молчание — это тоже разговор, но не могла силой вытянуть из Кати правду. Потому что правду иногда не вытаскивают — она сама должна выйти, иначе она будто ломается внутри.

Подруг у Кати не было. Не было тех, кому можно вылить душу. Не было человека, который бы поддержал, не испугавшись чужих слёз и чужих проблем. Кате, привыкшей справляться своими руками, казалось, что просить слишком поздно, слишком неловко, слишком тяжело для других.

И только завхоз института, Анна Николаевна, не только заметила — она, кажется, сразу поняла, что дело не в мелочи и не в “какой-то там смене”. Она всегда умела смотреть так, будто видит не человека, а порядок, который тот невольно с собой несёт: как стоит, как дышит, как говорит — и где у этого порядка что-то начинает сбиваться.

Анна Николаевна относилась к Кате как к родной дочери. Она вырастила трех сыновей, и, наверное, где-то внутри у неё всегда жило желание иметь дочь — не столько “иметь”, сколько любить. Любить, не отдавая приказов. Любить так, как умеют люди, которые не понаслышке знают, что такое ответственность.

Однажды Анна Николаевна пригласила Катю к себе в кабинет. Налила свой фирменный травяной чай — ароматный, чуть горьковатый, такой, от которого сразу хочется сидеть тише и думать медленнее. И начала расспрашивать. Не грубо, не в лоб. Сперва — как дела, потом — как работа, потом — “ты что, притихла?”. И разговор потянулся долго. Он шел как мягкая нитка, за которую можно держаться.

Катя отвечала сначала коротко — как умела. Но когда Анна Николаевна терпеливо продолжала, когда задавала вопросы так, будто не торопит, а ждёт — Катя всё-таки не выдержала. Переборов в себе страхи, стыд и ту упрямую уверенность, что “сама справлюсь”, Катя открылась.

Она рассказала про отношения с Кириллом. Про его внимание, про короткую радость, про то, как она поверила и как потом осталась одна. Рассказала и про изменения, которые начали происходить в её организме — осторожно, по частям, как будто опасалась спугнуть то, что страшно назвать вслух.

Анна Николаевна слушала и постепенно понимала больше, чем могла услышать.

Из разговора она сделала вывод: Катя, скорее всего, беременна. И вывод второй — отец будущего ребенка, вероятно, не вернётся. Это было не “предсказание”, не “приговор” — просто трезвый итог времени. Два месяца молчания — это тоже ответ. Иногда без слов.

На следующий день они пошли к подруге Анны Николаевны, которая работала заведующей гинекологическим отделением в местной больнице. Осмотр. Анализы. И всё подтвердилось.

Катя сидела на кушетке и смотрела куда-то в сторону, будто мир вокруг на секунду стал чужим. Не потому, что она не знала, что с ней может случиться. А потому, что в её голове всё время жила другая картинка: Кирилл где-то рядом, просто задержался, просто дорога длиннее, чем хотелось.

Всю ночь Катя не могла уснуть. Лежала и думала о том, что сказала Анна Николаевна, и что, возможно, предлагала судьба — избавиться от ребенка. Катя слышала смысл, но не могла принять его сердцем. Анна Николаевна — после смерти мужа — одна растила сыновей и прекрасно понимала, какие трудности могут ждать молодую девушку с маленьким ребенком на руках. Она говорила это не из равнодушия — из знания. И всё-таки предложение звучало как приговор мечте, которую Катя ещё не успела даже назвать мечтой.

Мысли о Кирилле не давали думать по-чужому. Не давали смириться быстро. Катя продолжала надеяться — до последнего — и в этой надежде жила странная упрямая вера: Кирилл всё равно появится. И она расскажет ему радостную новость. И они вместе будут держать это в руках, как держат самое хрупкое.

И каждый день, когда приходило время уснуть, Катя представляла встречу. Вокзал, сумерки, его голос — или хотя бы его взгляд. Она представляла, как стоит с дрожащими пальцами, как он подходит, как они снова берутся за руки — крепко, как тогда, в её коротком счастье. И как они идут, не думая больше ни о чём, в сторону заходящего солнца.

Поэтому сейчас, даже когда реальность давит, Катя всё равно не отпускает свою картинку. Потому что пока она держит её — надежда жива. А пока надежда жива, у человека остаётся смысл просыпаться.

Глава 5

По приезду в столицу Кирилл будто выключил всё лишнее — не грубо, не резко, как иногда делают люди, когда не хотят чувствовать, а просто… сосредоточил себя так, как умеют сосредоточиваться только те, кто привык побеждать обстоятельства головой и расписанием.

Он полностью погрузился в научную работу. Не то чтобы работа была для него “отдушиной”. Нет. Работа для него была смыслом — единственным, настоящим, который не предаёт и не требует объяснений. На кафедре, которую он возглавил сразу после командировки, всё было предсказуемо: планы, отчёты, заседания, рукописи и вечный запах бумаги. А главное — результат, который можно потрогать, измерить, доказать.

Кирилл часто оставался на работе до самого позднего вечера. Иногда казалось, что он уже не “уходит”, а просто "закрывает” день вместе с институтом. Он не мог оставить незавершённые дела, не мог переложить на завтра то, что было запланировано на день. Так требовал характер. Так подталкивала дисциплина. Так жил он сам.

Серьёзные отношения не входили тогда в его ближайшие планы. И, если честно, воспоминания о Кате действительно быстро улетучивались из головы — не сразу, но постепенно. Там, где у человека нет привычки привязываться, чувство быстро становится историей. Историей — и всё.

И всё же… иногда, совсем редко, Кирилл вспоминал её.

Когда находил на полке шкафа среди книг ту самую фотографию. Которая лежала небрежно, почти забытая — будто её и не держали важной вещью. Кирилл видел её не так, как видят дорогую вещь: не с нежностью, а с лёгким, почти раздражающим ощущением, что прошлое напоминает о себе. Он доставал фото пальцами, задерживал взгляд на секунду — и снова убирал. И снова уходил в текучую суету научных дней.

На снимке была Катя.

Фотограф сделал кадр незадолго до отъезда — уличный, быстрый, какой бывает в переходах или на площадях, где тебе говорят: “Сюда, вот так, улыбнитесь”. Кирилл крепко обнимал её за тонкую талию, и Катя сияла своей искренней улыбкой — той самой, которой она не старалась быть “удобной”, “правильной”, “красивой”. Она улыбалась так, будто не знала, что радость может быть опасной.

У Кирилла не было мысли, что в этой улыбке живёт продолжение жизни. Он даже тогда не знал, что стал папой.

Об этом знал только его отец.

Отец, который много лет возглавлял институт, не был человеком, способным молчать из-за страха. Он молчал потому что решил: сейчас нельзя иначе. Он узнал, что в филиале вспыхнул роман Кирилла и “все там что-то знают” — а значит, рано или поздно тайна станет общим разговором. Работники института, особенно те, кто ездил в филиал “по делу”, докладывали в столицу с завидной частотой. И, конечно, в филиале знали почти всё: и о том, что Кирилл внимателен к Кате, и о том, как провожает её, и о том, что у них было что-то большее, чем вежливый интерес.

Отец узнал — и, вероятно, испугался не за репутацию. Испугался за сына. Потому что слишком много надежд было вложено в Кирилла, слишком много сил потрачено, чтобы он стал тем, кем должен стать. Отец боялся, что история с Катей, если станет видимой и развернётся в быт, утянет Кирилла в семейную рутину. В ту самую рутину, которая, по мнению старшего поколения, чаще всего съедает мечты и превращает человека в человека “для дома”, а не “для науки”.

И ещё отец боялся самого худшего — что сын, как иногда бывает с людьми, для которых важны только вершины, окажется слабым перед простыми человеческими обстоятельствами. Не сможет. Сломается. Или просто отступит.

Так он и хранил тайну.

До самой смерти.

Он так боялся правды — той правды, которой нельзя вернуть обратно. Он будто держал в руках горячую монету: стоит лишь чуть сильнее прижать — и обожжёшься.

А много лет спустя, когда стало понятно, что дни отца сочтены, он решился признаться. Признаться в своём страшном грехе — в том, что не сказал вовремя. В том, что удерживал сына от судьбы, которая могла стать другой.

И, пожалуй, именно в этот момент до Кирилла впервые дошла простая человеческая мысль: иногда молчание бывает не нейтральным, а жестоким.

И только теперь, задним числом, история Кати переставала быть “командировочной”. Она становилась тем, чего Кирилл не смог удержать — и тем, что уже не исправишь привычной дисциплиной.

Глава 6

Вот и прошло девять месяцев — тех самых, когда время идёт вроде бы обычными шагами, а внутри всё меняется так, что мир становится другим. Кирилл уехал — и Катя так и не дождалась его. Не дождалась письма, звонка, хотя бы одной внятной вести. Только пустота. И с каждым днём пустота становилась не просто отсутствием — она становилась привычкой, с которой приходится жить.

Иногда Катя всё-таки думала: “А вдруг…”.


Вдруг с ним что-то случилось. Вдруг он попал в больницу. Вдруг дорога оборвалась не из-за холодности, а из-за судьбы, которая иногда бывает жестокой без объяснений. И тогда в голове вставали картинки: она снова на вокзале, он выходит из вагона, у него в глазах извинение и смущение — и он говорит, что просто не успел.

Но потом приходило другое: она не знала ни адреса Кирилла, ни того, куда писать, ни даже того, как именно его искать. И ехать одной в незнакомый город — было не только страшно. Было как-то… неправильно, что ли. Катя не умела устраивать себе приключения. Она всю жизнь умела идти по тропинкам, где знаешь, что наступишь на землю, а не в пустоту.

И потому она ждала по-другому — не Кирилла, а малыша. Ждала не ответа, а времени, которое уже нельзя задержать.

С трудностями беременности Кате помогала баба Тоня. Она сначала, конечно, не знала, что сказать, и, как бывает с любящими людьми, будто бы растерялась: то ли плакать, то ли держать себя в руках. Но потом баба Тоня, хоть и не сразу, но всё-таки смирилась. Смирилась не потому, что ей было всё равно — наоборот: она привыкла бороться, и потому начала бороться по-своему. Помогала Катину организму, помогала бытовыми делами, помогала тем, что просто была рядом и не позволяла Кате провалиться в отчаяние окончательно.

Почти каждые выходные из города приезжала Анна Николаевна.

Она смотрела на Катю так, будто в глазах у неё всё время живёт чувство вины. И в этом взгляде было не осуждение — было сочувствие, которое поздно пришло, но всё равно пришло. Анна Николаевна мучилась тем, что её советы могли разрушить Катюшино счастье. Даже если Катя внешне держалась, даже если говорила “ничего, я справлюсь”, Анна Николаевна всё равно видела — она старается, но ей тяжело.

Анна Николаевна помогала по хозяйству: что-то приготовить, что-то принести, что-то поправить, когда уже трудно наклоняться или тяжело тащить. Иногда приезжала с сыновьями. Они относились к Кате как к младшей сестре — без сюсюканья, без лишней жалости. Просто по-мужски: принесли, подняли, помогли, сделали так, чтобы Кате не приходилось быть сильной одной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner