Абрикос

И в этой песне было что-то такое, от чего у Кристины защипало в носу.

Не потому, что слова были идеальными. Нет. Они были простыми, местами даже корявыми — как жизнь в обычные дни, без глянца. Но Лёша вкладывал в них всё себя. Не играл. Не притворялся. Не пытался казаться тем, кем не является. Стоял с гитарой и пел о том, во что верил.

Пел о любви — как о чем-то настоящем, выстраданном, найденном и снова потерянном, всё время искомом, потому что по-другому Лёша не умел.

Это ощущалось в каждом слове. В каждом выдохе между строчками.

Он пел не «для публики». Он пел для себя. Для той части внутри него, которая всё ещё надеялась, что кто-то однажды скажет: «Я принимаю тебя».

Кристина сглотнула.

Она не плакала — плакать при людях она давно разучилась. Но ей казалось, будто этот голос залез куда-то глубоко под рёбра и сидит там тихо, как кот, который нашёл тёплое место и не хочет уходить.

Песня закончилась.

Зал захлопал.

Кто-то выкрикнул «Браво!». Лёша смущённо улыбнулся, поправил галстук и сказал:

— Спасибо. Я просто хотел, чтобы вы запомнили этот вечер не только салатами и тем, как дядя Вова упал в кусты.

Все засмеялись. Лёша посмотрел в зал — и на секунду их взгляды встретились.

Может, две. Может, одну.

Но за это время Кристина почувствовала себя так, будто её раздели и поставили под яркий свет. Не в плохом смысле — наоборот. В смысле, что хочется не спрятаться, а встать и подойти.

Она не встала.

Отвела глаза. Сделала глоток той тёплой, противной воды — будто вода могла вернуть её в безопасную оболочку.

Лёша тоже отвёл взгляд, объявил следующий танец и пошёл к аппаратуре.

А Кристина вдруг поймала себя на мысли — глупой, невозможной, но настоящей — что хочет, чтобы он снова спел. Не для всех.

Для неё.

И сразу же себя одёрнула: хватит. Пришла она сюда ради Ленки. Всё остальное — музыка. Просто голос. Ещё один человек делает вид, что у него всё хорошо.

Только почему-то её руки всё ещё сжимали бокал так, будто она боялась: вот сейчас он упадёт — и разобьётся.

Зал в очередной раз взорвался аплодисментами, но Лёша почти не слышал. Он смотрел не на сцену, не на танцующих, не на лица, которые кричали и хлопали в ладоши. Он смотрел на девушку за третьим столиком слева.

Она сидела в коляске. Но дело было даже не в коляске — дело было в глазах.

В них не было суеты. В них не было просьбы и не было вызова. Будто она не просто смотрит, а читает: читают тебя — от галстука до последней мысли в голове, до каждого спрятанного «не могу» и «не хочу». Смотрит так, что хочется либо исчезнуть, либо наоборот — встать и сказать правду вслух.

Лёша отвёл взгляд первым.

Объявил следующий танец. Пошёл к аппаратуре, врубил ритмичное — то, что просили молодые. Пальцы на пульте дрожали, хотя он запретил себе дрожать.

Он пил воду и снова смотрел в сторону третьего столика.

Девушка разговаривала с какой-то тёткой в блестящем платье. Улыбалась. Наклоняла голову. Вела себя так, как учат вести себя правильных людей — спокойно, тихо, будто всё происходит не с ней, а где-то рядом. И Лёша вдруг понял: эти глаза он знает.

Не «видел где-то». Он видел их во сне.

Три ночи назад — перед тем, как проснуться в три часа, сесть за гитару и начать петь чужую для него мелодию. Мелодию, которая пришла ниоткуда, из воздуха, из какой-то памяти без картинки. Не его стиль. Не его привычная манера. Почти попса — простецкие аккорды, которые он сто раз перебирал на репетициях и никогда не мог сложить в песню. А тут — сложилось. За полчаса. И текст пришёл сам: строчка за строчкой, будто кто-то диктовал.

Он записал в диктофон. Потом утром подумал: «В мусорку». Не выбросил.

И сейчас, глядя в серые глаза, он вдруг точно понял: я спою её сейчас. Не для зала. Для неё.