Попаданка в Warhammer - сотрудница магазина "семёрочка"

Максим Лебедев

Попаданка в Warhammer - сотрудница магазина "семёрочка"

Глава 1. Корона

— Кто-то опять спиздил тушёнку!!!

Я орала это в подсобке, глядя на стеллаж с консервами и полупустую коробку из-под «Говядины тушёной высший сорт», и понимала, что ещё немного — и я просто лягу на этот заблёванный кафельный пол и больше никогда не встану. Два выговора за месяц. Два, бля! С формулировкой «утрата доверия к материально ответственному лицу».

Как будто я лично жрала эту тушёнку, ложкой из банки, сидя на унитазе в обеденный перерыв. У меня же других дел нет, да?!!! Приёмка. Расстановка товаров по позициям, ебучие ценники, которые меняются каждый день, потому что маркетинг у нас — это генератор случайных чисел, бесконечные отчёты в Excel, которые не открываются на том куске дерьма, что гордо именуется «рабочим компьютером», контроль срока годности: обнюхиваешь каждый йогурт, как собака-ищейка, и молишься, чтобы покупатель не нашёл ту самую плесень, которую ты, замотанная, пропустила. Списание просрочки, утилизация просрочки под акт. «А почему молочка списалась на пять тысяч? Катя, ты ебанулась?». А то, что холодильник накрылся и молоко скисло за ночь — это тоже я, да? Я лично дула тёплым воздухом на компрессор.

Только и мечтаю, как бы сожрать просроченную тушёнку и занюхать её «Дошиком» без скидки. А теперь мне, надо найти алкаша, который пихает банки тушенки в трусы, и провести с ним воспитательную беседу. Заодно, может, разобрать атомный реактор и пересчитать крыс в подвале. Бесплатно, разумеется и желательно в нерабочее время.

Я пошла в подсобку и с грохотом хлопнула дверцей шкафчика, провела рукой по лицу и уставилась в стену, где кто-то из прежних сотрудниц наклеил криво вырезанный из журнала мотивационный плакатик: «Успех — это когда ты сама выбираешь своё настроение!». Я смотрела на эту жизнерадостную суку с плакатика и представляла, как сворачиваю ей шею. Моё настроение сейчас выбирало между истерикой и убийством.

А ещё вопросы. Бесконечные вопросы от покупателей: «У вас есть хлеб?». Есть, блядь. В хлебном отделе. «А вы не могли бы проверить, свежий ли?» Могу, сейчас брошу кассу, очередь из пятнадцати орущих бабок, разгрузку ебаной фуры и побегу нюхать тебе батон за сорок шесть рублей. И конечно же, «Ой, а почему у вас пакеты платные? Раньше бесплатные были!». Раньше и трава зеленее была, и солнце ярче, а теперь пакет стоит восемь рублей, и ты стоишь надо мной с выражением вселенской скорби на лице, пока я пробиваю тебе килограмм картошки и бутылку «Мартини». Заебали! Заебали! ЗАЕБАААААААЛИ!!!!

Я встала, оправила эту идиотскую жилетку, которая собирала на себя всю собачью шерсть и крошки от чипсов, и вышла в торговый зал. В висках стучало. Каждый день одно и то же. Я больше не человек. Я — кассир-грузчик-товаровед-охранник-уборщик-психолог для пьяных. И вот теперь ещё детектив по поиску тушёнки. Прекрасно. Просто охуительно.

— Извините, а у вас фигурки вархаммера есть?

Я развернулась так резко, что хрустнула шея и чуть не ахнула.

Передо мной стояла девушка модельной внешности в мини-юбке. В моей «Пятёрочке», где даже мухи дохли от тоски, а единственным украшением была гирлянда из пыльных шариков на кассе. Девушка была на голову выше меня, с волосами такого белого цвета, какой не существует в природе — только в инстаграме после трёхчасового фотошопа. Идеальные скулы. Идеальная кожа. И взгляд... взгляд был неправильный. Слишком спокойный. Слишком твёрдый для человека, спрашивающего про игрушечных солдатиков в продуктовом.

«Ебануться, а давно у нас эскортницы вархаммером интересуются? подумала я про себя.»

Мысль была тупая, но честная. Я за свою жизнь повидала всяких покупательниц, но эта выглядела так, будто только что вышла из частного самолёта и по ошибке приземлилась в нашем спальном районе. Может, блогер? Или из этих, треш-токеров, которые долбали мозги глупыми вопросами и делали контент на скандалах? Сейчас достанет камеру, и я стану звездой ютуба — «Тупую продавщицу бомбит от вопроса про игрушки». Ага, щас. Я всё ещё кипела от истории с тушёнкой, и мой внутренний цензор на секунду отрубился. Я хотела сказать: «Если вы хотите пихать фигурки себе в одно место, то порекомендую бананы и огурцы, они дешевле».

Но я вспомнила про кредит. Про съёмную квартиру. Про то, что до зарплаты ещё неделя, а есть уже нечего, кроме той самой списанной просрочки. И я улыбнулась. Это была страшная улыбка. Так, наверное, улыбается акула, у которой болят зубы.

— Конечно, у нас их нет, — сказала я сладким голосом, от которого у самой свело скулы. — Это же продуктовый магазин.

И я с силой пнула пустую картонную коробку. Коробка взлетела, описала красивую дугу и с мерзким хрустом влетела в открытый холодильник с сосисками и колбасой, сбив шеренгу «Докторской».

— Хамло, — холодно и без выражения произнесла блондинка.

Я открыла рот, чтобы ответить, но голова снова забилась тушёнкой. Ебучая тушёнка! Кто её ворует?! Ааааааааааааааааааа! Спасите меня из этого ада!

— Галя! — донеслось от касс. — Галя, подойди сюда, у нас терминал не работает!

Я застонала. Терминал. Конечно. Я же, блядь, ведущий специалист технического отдела. Я всю жизнь только и делала, что чинила сраные терминалы самообслуживания, а не раскладывала овощи в пакетики для любимых покупателей. Я пошла на звук, огибая тележки и чувствуя, как пульсирует вена на лбу.

У терминала стояла парочка. Муж и жена, наверное. Ухоженные такие, в чистых курточках, без этих вечных сумок-тележек. Они смотрели на экран с надписью «Ошибка 404», как на произведение современного искусства. Рядом топталась моя коллега — та самая Галя, чьё имя я носила на бейджике уже вторую неделю. У неё на лице застыл ужас. Впрочем, ужас у неё начался в тот самый момент, как она устроилась в «Пятёрочку», и с тех пор не проходил.

— Не работает, Галь, — сказала она, хлопая бесцветными ресницами.

Я сделала глубокий вдох. Мне показалось, что в лёгкие попал песок.

— Ты серьёзно?!!! — заорала я шёпотом. Шёпот получился громче, чем крик у иных людей. — Меня зовут Катя!!!!!! Катя блять!!!! Галя — это твоё имя!!!

— Ой, ну я забыла, — залепетала Галя, отступая на шаг.

— Забыла? Ты работаешь со мной каждый день уже полгода. Полгода! У тебя что, деменция? Альцгеймер? Иди на овощи. Разбери и рассортируй палеты. Давай, пошла! Картошку от гнили отдели, морковь от капусты! И чтоб я тебя не видела нахуй до конца смены!

Галя, всхлипнув, исчезла в направлении подсобки. А я повернулась к парочке. Они улыбались. Им было смешно. Маленький спектакль в бесплатном цирке.

— А я думала, вас всех Галями зовут, — с усмешкой сказала девушка из парочки.

Её парень тоже расплылся в улыбке. Тёплой, сытой, самодовольной улыбке человека, который никогда не стоял за кассой двенадцать часов подряд и не получал выговор за ворованную тушёнку. Я смотрела на них. Долго. Очень долго. Я представляла, как перерезаю им обоим горло канцелярским ножом, который лежал у меня в кармане жилетки. Одно движение. Тонкая красная линия. И тишина. Никаких «у вас терминал не работает». Никаких «почему скидки нет». Просто тишина. Заметив мою ненависть, парочка смеяться перестала.

— Галь! — снова ворвался голос Гали, и я вздрогнула, как от удара током. — Галь, а что с гнилыми помидорами делать?

Она стояла в трёх метрах, держа в руках два чёрных, сочащихся слизью помидора, и смотрела на меня с надеждой. Как собака, которая принесла дохлую крысу и ждёт похвалы.

И тут меня прорвало.

— МЕНЯ ЗОВУТ КАТЯ НАХУЙ!!!!!!!! — заорала я на весь магазин. — ТЫ МЕНЯ ПОНЯЛА?!!!!

Галя отшатнулась, выронив один помидор. В магазине повисла тишина. Даже касса перестала пищать.

— Ой, прости, Кать, забыла, — сказала Галя так невинно, будто речь шла о пустяке. — Так что с гнилыми помидорами делать?

В моей голове что-то щёлкнуло. Предохранитель вылетел. Я подбежала к ней, вырвала из её рук чёрные, вонючие комки и со всей накопленной за день яростью швырнула их в пространство. Просто в никуда. Просто чтобы выплеснуть эту дикую, нечеловеческую злобу.

Безумие и ярость всегда меня подводили. И этот раз не стал исключением.

Гнилой помидор, разогнанный моей ненавистью до скорости звука, описал красивую дугу и с чавкающим звуком впечатался в плечо покупательницы. Женщина пошатнулась, схватилась за плечо, на котором расплывалось отвратительное чёрно-зелёное пятно. Она смотрела на меня так, будто я на её глазах убила котёнка.

— Вы... вы... — забормотала она, дрожа от ярости. — Я буду писать жалобу! Я на вас в Роспотребнадзор! Я вас уволю!

Она швырнула корзину на пол. Бутылка кефира разбилась, залив пол белой лужей. И выбежала из магазина, на ходу доставая телефон.

Я хотела извиниться. Правда хотела. Но горло перехватило.

— ДА СУУУУУУУУУУКААААААААААА! — заорала я в потолок. — КАК ВЫ МЕНЯ ВСЕ ЗАЕБАЛИ!!!

— Некомпетентная какая-то, — донеслось от второго терминала, где стояла ещё одна пара, всё это время наблюдавшая за сценой. — Пойдём отсюда, тут одни хамы работают.

«Поработала бы здесь, — подумала я, чувствуя, как по щекам текут слёзы. — В первый же день забыла бы слова вроде "компетентность". Ты бы тут через час выла в туалете и жрала успокоительное горстями, как я».

Слёзы текли, и я их не вытирала. Я больше не могла. Не могла, не могла, не моглаааааааа, блядь! Я не вывозила. Четыре сотрудницы уволились, и всю их работу повесили на меня. Без прибавки к зарплате. Теперь у меня было пять начальников, и каждый требовал отчётов, планов, объяснительных. «Почему такая низкая эффективность? Почему покупатели жалуются? Почему полки пустые? Почему просрочка? Почему, почему, почему?» Да пошли вы нахуй! Абсолютно Все! Вся эта ебучая галактика!

— Екатерина, — раздался за спиной ледяной голос администратора, — вас вызывает региональный менеджер для прояснения ситуации по кражам тушёнки из магазина.

Я обернулась. Администратор Ленка стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня, как на таракана.

— Скажи ему, — медленно, по слогам произнесла я, глядя Ленке прямо в глаза, — что я ебала его в рот той самой тушёнкой, о которой он хочет поговорить.

Я не стала ждать ответа. Я побежала в туалет.

Там я закрылась в кабинке, села на унитаз и просто расплакалась. Слёзы текли ручьём, смешиваясь с тушью, и падали на колени чёрными каплями. Я не справлялась. Я просто обычная продавщица, которая хотела платить кредит, есть раз в день горячее и иногда, может быть, купить себе новые джинсы. А вместо этого меня перемалывали в мясорубке, и я чувствовала, как с каждым днём становлюсь всё злее, всё тупее, всё равнодушнее. Я превращалась в животное. В злобное, загнанное в угол животное, которое только и умеет, что огрызаться и плакать в туалете.

«Вот бы уйти куда-нибудь из этого мира, — подумала я, глядя на своё отражение в мутном зеркале над раковиной. — Не знаю куда. Да везде лучше, чем здесь. Хоть на войну. Хоть в ад».

Тушь растеклась, под глазами — чёрные круги. Волосы — сосульками. Глаза красные, нос распух. Красавица, блядь. Да и хер сним. Я даже умываться не стала. Вышла из туалета и направилась в зал. Надо было помочь на кассе: оттуда доносился нарастающий гул очереди и крики «Откройте ещё одну кассу, немедленно!».

Я шла по проходу между стеллажами с крупами и консервами, глядя под ноги и думая о том, как завтра утром напишу заявление об увольнении. Пошли они все нахуй. Проживу как-нибудь. И в этот момент я врезалась в непонятно откуда возникшуюся блондинку, ту самую, которая спрашивала про какие-то фигурки.

Было ощущение, будто я на полном ходу налетела на бетонную стену. Я, которая могла в одной руке нести мешок картошки, а другой оттолкнуть холодильник с пельменями, отлетела от этой хрупкой, тонкой девушки, как теннисный мячик. Я падала, цепляясь руками за полки с молоком. Пакеты и бутылки полетели вниз, заливая пол белыми лужами, и я рухнула прямо в это молочное озеро, больно ударившись копчиком.

Но боль меня волновала меньше всего. Меня волновало, что эта сука даже не пошатнулась.

Я подняла глаза. Надо мной стояла та самая модель-блондинка в мини-юбке. Белые волосы, идеальная улыбка, белоснежные зубы. Она смотрела на меня сверху вниз с вежливым интересом, как на жука в банке.

— Девушка, вы не ушиблись? — промурлыкала она. Голос был низкий, с какой-то странной вибрацией, от которой чесались барабанные перепонки.

— Нет, — рассеянно сказала я, сидя в луже молока и пытаясь понять, как, блядь, я могла её не заметить. Мгновение назад её здесь не было. Я могла поклясться. Я шла и смотрела прямо перед собой. Проход был пуст. А теперь она стоит. И от неё веет холодом, как от открытой морозильной камеры.

— Меня зовут Морден Ваал, — сказала она, показывая идеальную улыбку. — Извините, что вас напугала.

— К-к-катя, — пробормотала я, поднимаясь на ноги и пытаясь отряхнуть с задницы молоко и остатки пакетов. — Я Катя.

— А у вас на бейджике написано, что вы Галя, — заметила Морден, и в её голосе проскользнула странная нотка — не то насмешка, не то любопытство.

— Да, старый бейджик другой сотрудницы, — автоматически ответила я. — Надела какой под руку попался.

Я смотрела на неё и нутром, звериным чутьём понимала: с ней что-то не так. Очень не так. Слишком чистая. Слишком спокойная. Слишком... слишком. У вас необычное имя, Морден Ваал. Откуда вы?

— Я родилась очень далеко отсюда, — она растягивала слова, и мне на секунду показалось, что её губы шевелятся не в такт словам. — Может, вам помочь?

— Да, разгрузите, пожалуйста, два паллета с овощами, — с сарказмом сказала я. — Вы нашли фигурки, о которых спрашивали?

— Нет. Их здесь нет, — она улыбнулась, но теперь улыбка была другая. Хищная. — Но я могу дать их вам.

— Так вы ищете фигурки или раздаёте? — я нервно усмехнулась. — Ваше поведение удивляет меня даже больше, чем ваше имя.

— Возьмите, — сказала Морвен и протянула мне корону.

Я уставилась на неё. Маленькая, изящная, из какого-то странного металла, который менял цвет прямо на глазах. Сначала он был золотым, потом чёрным, потом кроваво-красным, и всё это без смены угла освещения. Просто сам по себе. А от короны поднимался тонкий, едва заметный дымок. Он струился вверх и таял в воздухе, не достигая потолка.

Но больше всего меня поразило другое. Я не поняла, где она её прятала. У неё была обтягивающая юбка, никаких карманов, никакой сумки. Секунду назад её руки были пусты. Я видела это. Я, блядь, смотрела на её руки! Она убрала ладонь за бедро — и обратным движением уже вынимала эту сраную корону. Из ниоткуда. Из воздуха.

«Что за хуйня, — пронеслось в голове. — Не из жопы же она её достала? Откуда взялась эта корона? Что это за странная шлюха?»

Но мой взгляд уже прилип к короне. Я не могла оторваться. Она была... красивая? Нет, не то слово. Она была манящая. Она обещала что-то. Что-то важное. Что-то, чего мне всегда не хватало. Покой. Силу. Избавление.

— Мне, наверно, в психушку надо с моей работой, — пробормотала я, протягивая руку.

Я не хотела её брать. Я хотела отказаться. Но мои руки, мои собственные, руки, двигались сами по себе, как будто ими управлял кто-то другой. Я смотрела на свои пальцы, которые сжимались на холодном металле, и не могла их остановить. Холод пробежал по спине. Страх, липкий и тошнотворный, поднялся откуда-то из живота.

— Галя! — донеслось от касс. — Галя, ну ты идёшь?! Очередь стоит!

Но я уже не слышала. Я держала корону в руках и подносила её к голове. Зачем? Я не знала. Я не хотела. Но тело не слушалось. Я попыталась разжать пальцы, закричать, отбросить эту дрянь — и не могла. Мышцы свело судорогой. Руки, как чужие, поднимались всё выше и выше.

И тут я увидела надпись. Она проступила на внутренней стороне короны — буквы, выгравированные прямо в металле, вспыхнули тусклым багровым светом:

«ВО МРАКЕ ТЁМНОГО БУДУЩЕГО ЕСТЬ ТОЛЬКО ВОЙНА»

Я не знала, что это значит. Но от этих слов повеяло такой бесконечной, космической тоской, такой чудовищной обречённостью, что колени подогнулись. Я попыталась закричать, но горло перехватило.

А потом корона опустилась мне на голову.

Тело сразу пронзил жар —как будто каждая клетка, каждая молекула моего существа одновременно загорелась изнутри. Кровь закипела. Кости загудели, как высоковольтные провода. Перед глазами понеслись образы — я не успевала их разглядеть, только обрывки, осколки: чёрные соборы, уходящие в небо, миллиарды людей, кричащих в один голос, реки крови, звёзды, гаснущие одна за другой, и смех. Чей-то смех — жуткий, многоголосый, довольный.

Я падала. Я поняла это вдруг с ужасающей ясностью. Я падала, но не на грязный пол «Пятёрочки», залитый молоком. Я падала в бездну. В абсолютную, ледяную, бесконечную пустоту, где не было ни верха, ни низа, ни звука, ни времени. Только мрак. И сознание — моё, пока ещё моё — сжималось в точку, цеплялось за обрывки мыслей, за обрывки самой себя.

Сознание погасло.

Глава 2. Мешок с говном и две кандидатки в сестры битвы

Сознание возвращалось медленно и очень, очень больно, как после корпоратива, на котором я нажралась дешёвого шампанского и по дороге домой отшивала таксиста, настойчиво предлагающего заехать к нему домой на пару палок чая со слезливыми разговорами о том, как ему на глазах изменяла жена с его лучшим другом на кровати, которую купила мама.

Какой-то очень странный запах... Совсем не тот, к которому я привыкла на работе «Пятёрочки», — вроде кислой вони просроченного молока из подсобки или хлорка из туалета, куда я бегала рыдать после каждого второго покупателя. Этот запах был... неправильный…опасный. Он ввинчивался в ноздри, как ржавый шуруп, и проворачивался там, добираясь до самых мозгов. Горелый металл. Гниющая плоть — сладковатая, тошнотворная, как будто где-то рядом разлагался целый скотомогильник.

Я попыталась открыть глаза. Веки не поддавались, они слиплись. Я напрягла мышцы лица, и ресницы с мерзким, отчётливым хрустом разлепились, выдирая друг друга с корнем. Боль была острой, как укол, но хотя бы отрезвляющей.

Картинка получилась мутная, как сквозь полиэтиленовый пакет, которым накрываешь голову, когда хочешь задохнуться от осознания проёбаной жизни на работе в сфере обслуживания без денег, карьеры и перспектив. Небо какое-то странное серое и красное, радиация что ли? Тяжёлое, низкое, как будто наверху не облака, а бетонная плита толщиной в километр, которая давит и давит, и готова рухнуть в любой момент, раздавив меня в лепёшку.

Я лежала на спине, раскинув руки и чувствовала, как что-то острое впивается в позвоночник. Что со мной, случилось? Почему я не могу встать? Почему я вообще здесь?

В голове вспыхнули обрывки: «Пятёрочка», очередь у кассы, гнилые помидоры, летящие в покупательницу, падение с грацией дохлой птицы, странная блондинка Морден Ваал с её идиотской короной, которую я надела на голову как последняя дура... И жуткая, многоголосая фраза, от которой даже сейчас, в полубреду, побежали мурашки размером с кулак: «Во мраке тёмного будущего есть только война». Ну заебись теперь...легче явно не стало.

«Где я? — мысль была тягучая, как сироп, в который наблевали. — Это сон? Я в коме? Я умерла? И почему у меня так болит нос, будто по нему проехал грузовик?»

— ЭТО ЧТО ЗА МЕШОК С ГОВНОМ?!!!!

Голос ворвался в моё сознание, как нож в масло. Женский. Надменный. Таким разговаривают люди, которые никогда в жизни не сомневались в своём праве судить других и вытирать об них ноги. И, по-моему, мешком с говном назвали именно меня. Я слышала этот голос сквозь вату, но каждое слово отдавалось в висках тупой болью.

— Сходи проверь, сестра, — ответил второй голос. Тоже женский, но ниже, спокойнее, с какой-то усталой твёрдостью.

Стук каблуков. Чёткий, ритмичный, металлический, который быстро приближался, и с каждым шагом моё сердце колотилось всё быстрее, как у кролика перед удавом.

— Не знаю, как это говно здесь оказалось, — продолжил первый голос, и в нём проскользнуло раздражение пополам с брезгливостью.

— У тебя на все вопросы ответ «не знаю», — хмыкнул второй голос, и в нём появилась ядовитая усмешка. — Может, если бы ты прекратила постоянно думать о членах, у тебя были бы хоть какие-нибудь предположения? Хотя бы одно? Крошечное? Размером с твой мозг?

— Здесь был культ Хаоса, — огрызнулась первая в ответ на шпильку про члены. — Они же вечно хуйню всякую творят. Иди, собери из миллионов погибших одного целого по частям как пазл и сама спроси, что здесь произошло, раз такая умная.

Я замерла. Мои слипшиеся глаза медленно фокусировались, и я увидела две фигуры с белыми волосами, возвышающиеся надо мной на фоне серого неба. Высокие. Затянутые в чёрное и белое, с какими-то красными вставками. Доспехи? На женщинах? Это те самые ебанутые косплейерши чтоли? Тяжёлые, явно металлические наплечники, с выгравированными символами — какая-то лилия, какая-то аквила. У одной, которая ко мне подходила был чёрный корсет, обтягивающий талию так, что рёбра, наверное, трещат. Мини-юбка, белая с золотым подбоем, обтягивающая бёдра — в такой юбке только на панель, а не по пустошам шастать. И каблуки, которые и издавали этот жуткий, ритмичный стук… Что за…?!! В моей голове сразу заиграла музыка «На лабутенах, нах» Похоже я в психушке с элементами антиутопии.

Та, что подошла ко мне ближе, закатила глаза. Я увидела это отчётливо, потому что она как раз наклонилась надо мной, и её лицо оказалось прямо перед моим.

Даже сквозь мутную пелену, даже лёжа на спине, как перевёрнутый жук, и, кажется, сотрясением мозга, я ее разглядела. Белые волосы — такие же белые, как у той странной суки Морден Ваал, только не крашеные, а какие-то... настоящие. Живые. Скулы острые, как лезвия, такими только хлеб резать, полные губы, которые кривились в такой презрительной усмешке, что сразу хотелось их разбить. Кулаком. Или кирпичом.Выглядело все дорого и очень инстаграмно. Наверное, делала в хорошем салоне, пока я считала копейки на кассе и предлагала списать баллы с дисконтной карты.

Она небрежно, даже лениво, пнула меня ногой в бок.

— ЭЙ!!! — завопила я, дёргаясь всем телом. Боль была реальной. Очень реальной. Слишком реальной для сна, для комы, для чего угодно. — ТЫ ОХУЕЛА ЧТОЛИ?!!

Девушка посмотрела на меня. И я поняла, что такое настоящее презрение.

Я видела презрение губернаторов, которые приезжали в наш район перед выборами и брезгливо жали руки работягам, стоящим вдоль дороги с плакатами. Видела презрение покупательниц, которые смотрели, как я вытираю гниль с помидоров, и поджимали губы, будто это я лично испортила им овощи. Всё это было ничем по сравнению с ее взглядом на меня.В глазах этой девушки было столько высокомерия, что им можно было бы заполнить океан и ещё осталось бы на пару морей. Она смотрела на меня не как на человека. Даже не как на животное. Как на грязь. Как на дерьмо, прилипшее к её каблукам. Как на то самое «говно», о котором она говорила минуту назад.

Она наклонилась, взяла меня за подбородок — всего двумя пальцами, большим и указательным, брезгливо, как дохлую крысу, которую нужно выбросить в мусорку, — и подняла меня с земли. Совершенно с неженской силой. Я, которая могла таскать мешки с картошкой и двигать холодильники, висела в воздухе, как тряпичная кукла, и ничего не могла сделать. Её хватка была стальной. Пальцы впивались в челюсть так, что я слышала скрежет собственных зубов.

Она подняла меня до уровня своего лица, заглянула в глаза — и с размаху ударила меня лбом в переносицу.

Хруст. Вспышка. Боль. Бляяяяяяяяя, как же больно. Сука.

Я снова рухнула на землю, и из носа хлынула кровь — горячая, густая, она текла по губам, по подбородку, капала на мёртвую землю, и капли впитывались в пепел с тихим шипением. Я закашлялась, захлёбываясь кровью, и попыталась приподняться на локтях. Руки дрожали, как у алкоголика с похмелья выходящего из пивной забегаловки. Перед глазами плясали чёрные точки.

— Вопросы здесь задаю только я, — сказала она. Голос был спокойный, даже скучающий. Ни злости, ни гнева, ни раздражения. Просто констатация факта, как будто она сообщала прогноз погоды. — Кто ты и как здесь оказалась? И даже не думай, овца, мне что-нибудь соврать, потому что я тебе не только нос сломаю.