Тот, кого выдумали

Мама называла её Северком. «Мой северный ветер», — говорила она. И по вечерам пела старую ведмарскую колыбельную про лодку, которая плывёт по белой реке и никогда не тонет.

Мама умерла зимой, когда Северине было двенадцать. Болела долго, почти год. Северина помнила больницу, запах лекарств, мамины руки, которые становились всё тоньше. Помнила, как в последний день мама сказала: «Ты не будешь одна, Северок. Я обещаю. Кто-нибудь обязательно придёт».

Больше Северина почти ничего не помнила про ту зиму. Только туман. И окно. И очень длинные вечера.

Она поставила чайник, села у окна и долго смотрела на улицу. Белая ночь висела над городом, как светлая простыня. Где-то лаяла собака. Где-то играло радио.

«Тесс В., — думала Северина. — Фонд четырнадцать. Пятидесятые годы. Зачем убийце домовые книги семидесятилетней давности?»

И почему у неё такое чувство, будто этот человек ищет вовсе не жертв?

Будто он ищет что-то потерянное.

* * *

В эту ночь ей приснился сон.

Ей снилось, что она маленькая, лет двенадцати, и сидит на подоконнике в чужой квартире. Рядом сидит старая женщина в пуховом платке и пьёт чай из блюдечка. За окном идёт снег. И Северина рассказывает. Взахлёб, с горящими щеками. Про мальчика, который...

Она проснулась, так и не узнав, про какого мальчика.

На часах было четыре утра. За окном уже снова светало. Северина лежала и смотрела в потолок, и у неё было такое чувство, будто она забыла что-то очень важное. Как будто вышла из дома и не помнит, выключила ли плиту.

Только плита тут была ни при чём.

Глава 3. Сказка о сотканных

Ключ от книжного магазина Ярослав взял у хозяина здания. Хозяин, толстый усатый мужчина, отдал его с явным облегчением.

— Забирайте, — сказал он. — Сам туда не хожу. Не знаю почему. Захожу — и как будто кто-то на меня смотрит. Обиженно так. Как кот, которого забыли покормить.

Магазин назывался «Книжная лавка у собора». Над дверью висел колокольчик. Когда Ярослав открыл дверь, колокольчик звякнул, тонко и печально, как будто спросил: «Ну наконец-то?»

Внутри пахло бумагой и пылью. Солнце пробивалось сквозь мутное окно и лежало на полу длинными жёлтыми полосами. Книги стояли везде: на полках до потолка, в стопках на полу, на подоконнике, на стуле. Посреди всего этого стоял прилавок, а на прилавке — чашка с засохшим чаем и раскрытая книга.

— Ну, — сказал Ярослав, оглядываясь. — Если бы я был призраком, я бы тоже хотел жить здесь.

Северина подошла к прилавку. Книга была раскрыта на середине. Старое издание, с жёлтыми страницами и картинками, нарисованными тушью. На обложке было написано: «Сказки и предания Ведмары».

Та же книга, которую Захар Аркадьевич когда-то подарил ей.

На раскрытой странице была картинка: женщина стоит у окна, а за окном, в тумане, к дому идёт мужчина. Он был нарисован тонкими линиями, почти прозрачный. Под картинкой было название сказки.

«О сотканных людях».

— Что там? — спросил Ярослав.

Северина помолчала. Потом подвинула книгу к нему.

— Вы вчера просили рассказать сказку. Вот она.

* * *

Ярослав читал медленно. Сначала стоя, потом сел на табурет за прилавком. Северина ходила вдоль полок, трогала корешки книг и смотрела на него украдкой.

Он читал, как читают дети: шевеля губами на трудных словах, иногда хмурясь, иногда улыбаясь. На одной странице он вдруг перестал улыбаться совсем и долго на неё смотрел.

Северина знала эту страницу наизусть. «И сказал старый звонарь: кто соткан из слова, тот словом и будет распущен. Скажи правду, и нить порвётся. И не останется ни человека, ни памяти о нём, только пустое место за столом да лишняя чашка на полке».

— Лишняя чашка, — сказал Ярослав. — У Гордеевой на кухне стояли две чашки.

— Я помню.

Он закрыл книгу. Посмотрел на Северину.

— Вы же в это верите, — сказал он. Это был не вопрос.

— А вы?

— Я следователь. Я верю в отпечатки пальцев, мотив и возможность. — Он постучал по обложке. — Но я вчера девять часов искал детство человека, у которого его не было. И я его не нашёл. Так что сегодня я, пожалуй, готов поверить и в звонаря.

Он встал, прошёлся по магазину, остановился у окна.

— Ладно. Давайте представим, что это правда. Просто как рабочую версию. В вашем городе можно выдумать человека, и он появится. Он живёт, работает, любит. А потом кто-то приходит к тому, кто его выдумал, и заставляет сказать правду. И человек исчезает. Так?

— Так.

— Тогда наш вежливый друг не убивает. Формально он вообще ничего не делает. Он просто разговаривает. Никакой суд в мире его не осудит. «Ваша честь, я попросил женщину быть честной». — Ярослав невесело засмеялся. — Идеальное преступление.

— Это всё равно убийство, — сказала Северина. Голос у неё вдруг стал резким. — Они были живые. Захар Аркадьевич дарил людям книжки. Тихон Савельевич кормил голубей. Они были живые, понимаете? Неважно, откуда они взялись.

Ярослав обернулся.

— Вы их знали, — сказал он медленно. — Вы знали их всех. Поэтому вы вчера пришли на Канатную.

Северина почувствовала, как у неё горят щёки.

— Я многих в городе знаю. Я в архиве работаю.

— Северина...

— Давайте не будем, — попросила она. — Пожалуйста.

Он долго молчал. Солнце било ему в спину, и Северина видела, как сквозь его плечи светится улица за окном. Ей хотелось подойти и закрыть его собой от этого солнца, как закрывают свечу от ветра.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Не будем. Пока.

* * *

Перед уходом Северина ещё раз подошла к прилавку. Ей хотелось забрать книгу. Почему-то казалось неправильным оставлять её здесь, в пустом магазине, раскрытую на сказке о сотканных.

Она взяла её в руки, и из книги выпал листок.

Это был не листок «Спасибо». Это была закладка, вырезанная из плотного картона. А на полях той самой страницы со звонарём кто-то написал карандашом. Тонко, почти незаметно. Ровным, аккуратным почерком.

«А если создатель умер? Тогда нить не порвётся никогда? Тогда ты навсегда?»

И ниже, чуть кривее, как будто рука дрогнула:

«Навсегда — это хорошо или плохо?»

Северина показала Ярославу. Он прочитал, нахмурился и аккуратно сфотографировал страницу на телефон.

— Наш вежливый друг сидел здесь и читал сказки, — сказал он. — А потом задавал вопросы. Кому? Себе? Или Захару Аркадьевичу?

— Наверное, Захару Аркадьевичу, — тихо сказала Северина. — Перед тем как пойти к его сестре.

* * *

Отец Нины Ветровой жил в старом доме на Речной улице. Павел Андреевич оказался очень высоким и очень худым стариком с белыми, как пух, волосами. Он открыл дверь в домашней куртке и с газетой в руке.