Северный ветер: Чужие руки

Пётр поднял руку, остановился. Юрка замер следом. Минуту, другую они просто стояли, растворяясь в тишине. И лес начал оживать. Сначала послышался тот самый, сухой, шелестящий звук — рябчик, перебирающийся по ветвям в глубине ельника. Потом ещё один, чуть левее. Пётр медленно, плавным движением снял с плеча ружьё, кивнул в сторону густых зарослей молодых ёлочек. Юрка ответил кивком: «Иди, я прикрою с фланга». Это был старый, отработанный ещё с отцом приём.

Охота началась. Она была не азартной, а сосредоточенной, почти медитативной. Юрка, затаившись за стволом старой берёзы, наблюдал, как Пётр движется — не прямо на звук, а по дуге, используя каждый пригорок, каждый куст как прикрытие. Его фигура то появлялась, то исчезала в серо-зелёной хвое. И вот — резкий, но негромкий выстрел, от которого с ближайшей ели осыпался иней. Через мгновение — второй. Потом тишина.

Пётр вышел на открытое место, держа в руках двух крупных, пёстрых рябчиков.

— Двое, — коротко, но с неподдельным удовлетворением в голосе сказал он. — Третий улетел, в чащу.

— Чисто взял, — похвалил Юрка, подходя. — Не спугнул. Вижу, наука отцовская не пропала.

Пётр улыбнулся, чуть смущённо.

— Теперь, брат, твоя очередь. Глухаря-то я только слышал. А взять… Тут уже твоя школа нужна.

Они обошли озеро, вышли на высокий, сухой бугор, поросший редкими соснами. Здесь, на припорошенной снегом земле, виднелись крупные, характерные следы — глухариные. Петя показал на них глазами. Юрка кивнул. Всё его существо, всё внимание сжалось в одну точку. Он снял лыжи, воткнул их в снег, дал знак брату оставаться на месте. Дальше была та самая, забытая за три года, почти священная процедура выслеживания. Каждый шаг — с оглядкой, с прислушиванием. Он не просто шёл — он стелился, становился частью пейзажа. Глаза выхватывали малейшие детали: обломанную на высоте груди ветку, клочок тёмного помёта на камне. Уши фильтровали шумы, отделяя ветер от возможного движения. И вот он — чуть слышный, скрипучий звук, будто кто-то осторожно сдирает кору. Знакомый до боли звук глухариного кормления.

Юрка замер, как влитый. Сердце билось ровно и сильно, но это был не тот слепой, оглушающий гул, что когда-то заставил его дрогнуть. Это был чёткий, рабочий ритм. Он медленно, миллиметр за миллиметром, повернул голову. В двадцати метрах, под разлапистой, низкой сосной, на земле, копошилась большая, тёмная, почти чёрная птица. Глухарь-токовик9. Старый, умный, с седыми перьями у клюва.

Юрка так же медленно поднял карабин. Приклад лег в плечо знакомо, как родная кость. Щека прильнула к холодной ложе. Весь мир сузился до мушки и массивной, тёмной груди птицы, ритмично покачивавшейся в такт клеванию. Дыхание замерло. Он поймал момент, когда птица на секунду застыла, насторожившись. Плавный выдох. Палец не дёрнул, а нажал — мягко, неумолимо.

Выстрел грохнул, разорвав лесную тишину. Глухарь дёрнулся, взметнулся на полметра и рухнул набок, сбив с ветки снежную шапку. Тишина вернулась, но теперь она была другой — полной, завершённой. Юрка опустил ружьё. К горлу подкатил комок. Он сделал это. Не просто добыл зверя. Он вернулся. Вернулся к себе. К тому парню, который умел читать тайгу и разговаривать с ней на одном языке. Пётр подошёл, его глаза сияли.

— Вот это да… В самого корня, чисто. Я и не видел, откуда ты взялся.

Юрка молча подошёл к добыче. Глухарь был великолепен. Крупный, тяжёлый, с переливчатым, тёмно-бронзовым оперением. Он бережно поднял его. Тушка была ещё тёплой.

— На свадебный пир, — тихо сказал он. — Главному гостю.

Обратный путь был лёгким и радостным. Несмотря на тяжесть добычи, они шли быстро, переговариваясь урывками, делясь впечатлениями. Пётр рассказывал, как выслеживал рябков, Юрка давал советы, поправлял какие-то мелочи — не начальственным тоном, а братским, охотничьим. Лёд, сковавший его душу за конторским столом, таял с каждым шагом по родному лесу.

Уже на подходе к деревне, когда сквозь деревья замаячили первые избы, Пётр, немного помолчав, сказал:

— Спасибо, брат. Что пошёл. Я… я немного трушу, признаться. Свадьба ведь. Ответственность.

— Вся жизнь — ответственность, — ответил Юрка, глядя вперёд на дымки из труб. — Ты справишься. У тебя Анна — девка умная, добрая. И семья у тебя есть. Мы все рядом.

— Да, — просто сказал Пётр, и в его голосе послышалась твёрдость. — Вместе.

Они вышли на околицу. День уже клонился к вечеру, небо на западе розовело. В их избах, наверное, уже зажгли огни. Охота закончилась. Они несли домой не просто мясо. Они несли уверенность, простую мужскую радость от хорошо сделанного дела и тихое, глубокое понимание, что какие бы шкуры ни приходилось носить в жизни, под ними всегда остаётся тот самый, настоящий человек.

— Слушай, Петро, а заходите к нам к ужину, посидим чайку пошвыркаем, — предложил Юрка, сбрасывая лыжи у калитки своего двора. В голосе его звучала непривычная для последнего времени лёгкость, почти беззаботность. — Добычу свою покажем, Любу потешим. Да и тебе, жениху, отдохнуть перед заботами надо.

Пётр, снимая свою пару лыж, засмущался на миг.

— Да я не хочу стеснять... У вас свой вечер, дети...

— Какие стеснения! — махнул рукой Юрка, уже открывая дверь в сени. — Свои люди. Да и девчонки соскучились по дяде Пете. Пойдём, пока не остыли.

Тёплый, густой воздух избы обнял их, как вторая кожа. В горнице уже горела лампа — не коптилка, а настоящая, со стеклянным колпаком, выменянная в прошлом году на пару соболей. Свет её был мягким, жёлтым, и в нём всё казалось уютным и незыблемым: грубый стол, покрытый скатертью, полки с глиняной посудой, расшитые полотенца на стенах.

Люба, услышав шаги, вышла из-за перегородки, вытирая руки об фартук.

— О-ох, гляньте, какие добытчики пожаловали! — лицо её озарилось широкой, тёплой улыбкой. — Ишь, нагрузились. На всю зиму запасли?

— На свадебный стол запасли, — с гордостью ответил Юрка, выкладывая на лавку тушку глухаря. Петр, чуть робея, положил рядом своих рябчиков. — Петро молодцом — двоих рябков снял чисто, даже не вспорхнули. А этого старика, — он кивнул на глухаря, — уже моя работа.

Люба подошла, внимательно оглядела добычу, кивнула с одобрением.

— Хорошая птица. Жирная. Петро, молодец, глаз-то твой уже отцовский. Анне покажешь — порадуется. А теперь давайте раздевайтесь, замерзли же. Самоварчик я уже поставила, сейчас закипит.

Дети, услышав голоса, высыпали из-за печки. Машка, как всегда, первая.

— Дядя Петя! А вы кого убили? Ой, какой большой! — её глаза округлились при виде глухаря.

— Это глухарь, — серьёзно объяснил Петр, наклоняясь к племяннице. — Он такой умный, что, когда токует — ничего не слышит. Поэтому его так и зовут.

— А ему не больно? — тихо спросила Алёнка, глядя на птицу уже не с восторгом, а с детской жалостью.

— Не больно, — мягко сказал Юрка, проводя рукой по её волосам. — Он теперь накормит много людей. На свадьбе дяди Пети. Это его дело.

Пока мужчины снимали верхнюю одежду и мыли руки у медного таза, Люба хлопотала у стола, доставая из печи чугунок с тушёной картошкой и грибами, ставя мёд, варенье из морошки, краюху чёрного хлеба. Запах еды смешивался с запахом хвои от лыж и морозного воздуха от одежды — получался особый, праздничный, мужской запах удачи. Сели за стол. Самовар, действительно, уже дружно гудел на столе, выпуская струйку пара. Люба разливала чай в толстые, гранёные стаканы, ставила перед каждым.

— Ну, рассказывайте, — сказала она, садясь рядом с Юркой и беря в руки свою кружку. — Как там в лесу-то? Тихо?

— Тихо, — ответил Юрка, отпивая горячий, сладкий чай. Горечь усталости смывало, как волной. — Как в храме. Только ветер в вершинах да снег с веток падает. А Петро — он, я смотрю, настоящим промысловиком стал. Тихо ходит, след читает, терпения — на троих.

Пётр покраснел от похвалы, опустил глаза в стакан.

— Да что вы, брат... Я ж у вас учился.

— Учился-то у нас, а выучился сам, — поправил Юрка. — Это две большие разницы.

Разговор пошёл неспешный, тёплый, как самоварное тепло. Говорили о лесе, о приметах на зиму (шишек на елях много — к морозам), о предстоящей свадьбе. Петр, разогревшись чаем и добрым вниманием, стал оживлённее. Рассказывал, как Анна помогает матери шить себе приданое, как они с отцом Митреем начали ладить новый сруб для молодых — на краю деревни, недалеко от реки.

— Место хорошее, — кивнул Юрка. — Склон к югу, от ветра защита. И вода близко. Только фундамент поглубже надо — весной там подтапливает.

— Отец так и говорит, — согласился Петр. — Говорит, мы с ним на днях за сваи возьмёмся. А потом... потом уж моё дело, внутри обустраивать.

В его голосе, когда он говорил о будущем доме, о жизни с Анной, слышалась не только радость, но и та самая взрослая, спокойная уверенность, которую Юрка с таким трудом искал в себе за бумагами. Было ясно: Петр свой путь нашёл. И шёл по нему твёрдо.

— Анна-то как? — спросила Люба, передавая Петру блюдце с морошкой. — Не смущается перед свадьбой?

— Да вроде нет, — улыбнулся Петр, но в улыбке промелькнула тень той самой, утренней недоговорённости. — Хлопочет. С матерью всё готовит. Только иногда... иногда задумывается сильно. Глаза в окно уставится и смотрит, не видит ничего. Я спрашиваю — о чём? А она: «Да так... Вспомнила что-то». И всё.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Отец дома! (На Коми языке)

2

Дочь, дочка (На коми языке)

3

Берёзовая мельница

4

Уменьшительно-ласкательная форма слова дочка

5

Дети (На коми языке)

6

Ну что дети, сходим к бабушке с дедушкой?

7

Сходим!

8

Посёлок в Княжпогостском районе Республики Коми.

9

Самец глухаря во время брачного ритуала.