Слово, данное у огня

Артём закрыл дверь, прислонился к ней. В горле стоял ком. Все слова, которые он готовил – об Уставе, о графике, о её безответственности – казались сейчас мелкими и глупыми.

– Я не… – он начал и запнулся. – Я не хотел грубить. Там, у двери.

Она пожала плечами.

– Неважно. Вы исполняете правила. Я понимаю.

– Почему вы здесь? – спросил он прямо, не в силах больше носить в себе этот вопрос. – Что вы сделали?

Лика усмехнулась, но в усмешке не было веселья.

– Я? Ничего. Я – дочь. Мой отец – бригадир. Сидор. Вы слышали такое имя?

Артём покачал головой.

– В Ростовской Конфедерации это имя знают. Он – человек слова. Старой закалки. Такие, как он, добывают уголь, которым, между прочим, топят и ваш «Рокот», и печи в Москве. Недавно приехал московский чиновник. С ордером на увеличение поставок на треть. Без предоплаты. «В кредит», – сказал он. Отец отказался. Сказал: «Сначала угольные расписки, потом уголь. Таков договор. Таков закон шахтёра».

Она подбросила в печку ещё щепку, наблюдая, как вспыхивает пламя.

– Москва назвала это «мятежом». «Саботажем в военное время». Они арестовали двух его заместителей. А меня… изъяли. Как гарант лояльности. Пока отец не выполнит план и не покается, я буду в Челябинске. В «гостях» у коменданта. А если что-то пойдёт не так… – она не договорила, но смысл был ясен. – Удобно, правда? Непослушный бригадир будет стараться в два раза больше, чтобы его дочь не замёрзла в челябинском каземате или не отправилась в шахты Пояса.

Артём молчал. Политика. Интриги. Это был тот самый мир, который он презирал и от которого бежал в кабину локомотива. Мир, где слово ничего не стоило, а сила решала всё.

– Я… не знал, – глупо проговорил он.

– Конечно, не знали, – в её голосе не было упрёка, только констатация. – Вы же машинист. Вы везёте груз из точки А в точку Б. Что внутри ящиков – не ваше дело. Что внутри этого вагона – тоже.

Её слова укололи. Она была права. Он так и жил. Не вникая. Веря в то, что система работает.

– Но это неправильно, – вдруг вырвалось у него.

Лика снова посмотрела на него, и в её взгляде впервые появилось что-то похожее на интерес.

– Что неправильно? То, что меня взяли? Или то, что вы везёте оружие для тех, кто, возможно, будет держать под прицелом таких, как мой отец?

Артём сжал кулаки. Он не должен был этого слышать. Не должен был об этом думать.

– Я дал слово. Клятву Клану. Доставить груз.

– А мне? – спросила она почти шёпотом. – Вы что-нибудь обещали? Или я просто «хрупкий груз», как сказал ваш капитан?

Он посмотрел на огонь в печке. На жаркие, живые языки пламени, пожирающие дерево. В его голове, воспитанной на параграфах, вдруг созрело решение. Неправильное. Глупое. Нарушающее все инструкции. Но единственное, что имело смысл в этой ледяной, бесчеловечной логике мира.

Он выпрямился. Голос его, когда он заговорил, был тихим, но твёрдым, без тени сомнения.

– Я, машинист Артём, даю слово. На этом огне. – Он указал на печь. – Что довезу тебя в Челябинск в целости. Это закон Клана. Но это и мой закон. Личное слово машиниста. Я не знаю, что там с углём и Москвой. Но ты попала в мой состав. И пока ты в нём – ты под моей защитой. Как и любой груз. Я доставлю.

В вагоне воцарилась тишина. Трещал только огонь. Лика смотрела на него широко раскрытыми глазами. Сначала в них мелькнуло недоумение, потом – что-то похожее на жалость. Та самая жалость, которую он ненавидел больше всего.

– Слово? Здесь? – она покачала головой. – Ты наивный дурак. Совсем. Такие, как ты, здесь долго не живут. Слово ничего не стоит. Его сжигают, как эти щепки, чтобы согреться на пять минут.

Но потом, неожиданно, уголки её губ дрогнули. Не в улыбку, нет. В нечто большее и печальное.

– Но… спасибо. За попытку.

Она отвернулась, снова уставившись в огонь. Артём понял, что разговор окончен. Его порыв, его рыцарский жест разбился о стену её горького опыта. Но что-то изменилось. Трещина в льду между ними не исчезла, но сквозь неё теперь проглядывало не просто безразличие, а понимание. Понимание того, что они оба, каждый по-своему, оказались в ловушке чужих игр.