Приключения Ивана в параллельном мире

— Ааа, это невыносимо, я хочу поспать, но после этих звуков уже никак не получается. Иван, да что это может быть? Ты весь дом исследовал? Уверен, что ничего не нашёл?

— Уверен на все сто, я исследовал каждый угол в этом доме и за ним. Ничего мной так и не было обнаружено. Я сам постоянно задаюсь этим вопросом: «Что же это может быть?»

— Ладно, ты уже на работу? Смотри, сегодня будем пробовать новые возможности твоей магии, так что все силы на работу не трать, — крикнул мне маг, когда я уже выходил на улицу, при этом он продолжал искать причину утренних стуков.

Мы с Троуном живём под одной крышей уже полтора месяца. Я научился у него многому. Он оказался прекрасным учителем, с каждым днём он мне разжевывал каждую часть моего обучения, а я жадно поглощал каждое его слово. Мы потихоньку изучаем мою магию и её возможности, и знаете что? Оказалось, что им нет предела, мои возможности упирались только в мою фантазию. Какую бы магию я не помнил из книг, которые я прочёл в своём мире, и стоило мне немного потренироваться пару-тройку дней, у меня что-нибудь да получалось. Так оказалось, что я могу управлять всеми элементами, известными в этом мире, а также с помощью силы исцеления могу усиливать мышцы своего тела, дабы усилить его. Так я научился бегать и прыгать как никогда, а также напрягать зрение и видеть на дальние расстояния, словно птица в небе, ищущая себе добычу. Троун вообще говорит: «Ты какое-то божество, пришедшее в наш мир дабы исцелить его от всех прогнивших и недостойных». А я говорю, что это всё бред. Я думаю, это из-за того, что я раньше всем этим увлекался, любил читать про магию, про все те способности, которые как бы могли существовать в тех мирах, которые описывались в книгах, постоянно представлял каждое заклинание, что творили маги. И видимо, когда я попал в этот мир, он дал мне силу, исходя из моих знаний, а они не ограничивались одним элементом. По сути, они ничем не были ограничены. Но всё-таки кое-что не получалось. Проблема была в пространственной магии, я всё никак не мог представить правильно, хоть и видел вживую телепорт, когда падал в него. А как же хотелось разобраться в этом!

Я всё так же скрывал свои возможности, всем говорил, что обладаю только элементами огня и воздуха, но я думаю, Никитич начал замечать, что моя сила растёт в геометрической прогрессии. Детали начали получаться чуть ли не мгновенно, я их обрабатывал с идеальной температурой для ковки. Я, кстати, мог сделать деталь, которую мы делали в кузнице, сам, дома. Всё потому что, как оказалось, я могу управлять металлом, очень долго, и сил пока уходит немерено, но факт того, что могу, не может не радовать.

— Здорова, Никитич, — я как всегда на веселе заскочил к нам в кузницу. Мастер стоял с задумчивым лицом, смотря как огонь полыхал в печи. Лицо его было серьёзно, за всё время, которое я с ним работаю, впервые вижу его таким.

— Привет, Иван. Садись, разговор есть. — взглянул он на меня как-то вскользь и кивнул на стул рядом с ним. — Я не могу не замечать твои изменения, даже если стараться, всё равно видно, как ты вырос за эти два с половиной месяца. Какой бы силой ты ни обладал, ты должен быть осторожнее, поменьше показывай её, будь скромнее… — не успел он договорить, как я его перебил.

— Извините, Антон Никитич. Я не понимаю, к чему вы ведёте? — и ведь действительно не понимал, видно по старику, что он о чём-то переживает и не знает, как сказать. — Если что, говорите как есть, обещаю принять как есть.

— В общем, тут какие-то хмыри приходили. Представились работниками какого-то аристократического двора, спрашивали насчёт тебя, просили составить служебную характеристику, я им отказал. — он нервничал, опустил голову и разминал свою затёкшую руку (она у него частенько побаливала в последнее время). — Так же они сказали, что ты можешь укрывать преступника, не объяснили какого и откуда им может быть известно, просто всего наговорили и ушли. Ваня, я хочу тебе помочь, если ты ввязался в какую-то афёру, бросай всё, не надо тебе этого. Давай мы тебя спрячем временно, у меня места много, или на крайний случай оставайся в кузнице, сюда они после сегодняшнего разговора не сунутся. Ваня, прошу, скажи, что они всё напридумывали. — и он на меня смотрел такими грустными глазами, просящими, чтобы я всё ему рассказал.

— Антон Никитич, есть доля правды. Но я не могу рассказать всех подробностей, пока не могу. Только скажу, что всё будет хорошо. Не стоит переживать, и не с такими проблемами сталкивались.

— Ладно, Ваня, ты только будь осторожен, и если будет возможность рассказать мне, поделись, я помогу — чем смогу, но постараюсь помочь.

После этого разговора мы так же продолжили работу как и всегда, стараясь не поднимать данную тему. На сегодня у нас было всего два заказа, с которыми мы справились за четыре часа. Отдохнув немного от труда, я направился в таверну. Почему не домой? Потому что я подумал, что за мной может быть слежка.

— Приветствую, мне как всегда. Только можно ещё подготовить дополнительно с собой пару порций второго блюда и два кувшина эля, — я делал заказ, а сам смотрел по сторонам, стараясь заметить хоть что-то необычное. И заметил. Два человека сидели в углу подле лестницы, и невзначай кидали свои взгляды в мою сторону. Ну что ж, голубчики. Давайте поиграем.

Немного поев, да приняв на грудь пару стаканчиков, я начал вставать из-за стола, делая вид, что уже опьянел и добраться домой мне будет ой как тяжело. Прихватив мешок с едой, заготовленный для меня, я направился к выходу, специально оступаясь и шатаясь при каждом своём шаге. Только стоило мне начать открывать дверь, как наблюдатели двинулись со своих мест и потихоньку направились за мной на выход. Ну вот, приманка брошена.

Конечно, приманкой тут считался я, по-другому нельзя было заставить действовать открыто. Я подумал, что перед пьяным человеком они будут больше расслаблены, но жизненный опыт говорил, что надо быть готовым к любым раскладам, даже к тому, что они не купятся на мою великолепную игру.

Вот, проходя мимо тёмного переулка, делаю вид, что очень захотелось мне справить нужду (отлить). Только я начал делать вид, что пытаюсь стянуть штанцы, дабы выпустить своего «воина» наружу, так к моей шее приставляют нож.

— П-простите, — я сделал вид, что мне страшно, и как раз начал свою «опустошающую баки» процедуру. — Что вам нужно? У меня нет денег, вот только еда да выпивка, з-забирайте. Только не убивайте, пожалуйста. — Ух, какой я актёр, главное не заржать в неподходящий момент.

— Слышь, ты, негодяй! Нам надо знать, что произошло дома у вашего мага Троуна? И куда он пропал? И не надо врать, наш артефакт обнаружения смог поймать остатки твоей энергии на наших людях, так что не рассказывай нам тут сказки, что тебя там не было. — Это недоумение сильнее нажало на нож, и мне стало немного дискомфортно.

— Как же, братцы, был я там. Я как раз зашёл проведать своего знакомого. Зову вот его, зову... Ан нет никого, дай думаю дверь попробую дёрнуть, может, дрыхнет пень этакий. Ну вот захожу я, продолжаю звать его, но тут вижу двух молодцов бравых лежащих на полу. Я подбегаю к одному, пытаюсь пульс нащупать. Эх, не жив уже был он. — Сделал я грустное лицо, при этом пряча причандалы и поднимая штаны. — У второго нащупываю пульс и в ту же секунду пытаюсь помочь ему исцелением, да вот слабое оно, и вообще очень мало маны. Быстро её израсходовав, я понял, что так ничем и не смог ему помочь, и человек умер на моих руках. — При этом я пустил скупую слезу по щеке. — Вот из-за чего вы и увидели мою остаточную энергию и смогли меня обнаружить. И я даже рад, нет, нет, не потому что они умерли (ну да, ну да), а потому что я могу вам выразить свои соболезнования и сказать, как мне жаль, что я такой слабак, что не смог помочь. — Я разревелся.

— Паш, что будем делать? Видимо, снова глухо? Там, зараза, следы убирал профессионал. Думали, хоть эта чепуха сможет помочь. — смотрел парень на своего напарника, так называемого Пашу.

— Да чёрт его теперь знает, возвращаться тоже нельзя. Слышь? Ты. Короче, если ты нам что-то не сказал? Или соврал, мы тебе твои причандалы отрежем и заставим сожрать. Гнида, ты меня понял? — Он нажал на нож сильнее. И тут моя нервная система дала сбой.

Мгновенно усилив своё тело, я резким толчком отправляю парня с ножом в небольшой полет на короткую дистанцию, короткую, потому что он сильно бьётся спиной о противоположную стену. Так же быстро подбегаю ко второму, который Павел, и ложу ему руку на грудь в упор, отправляя в него самую крепкую и острую сосульку, которую мог представить. Как итог — один готов. Первый, которого имени я не знаю, походу в отрубе.

Подошёл к нему, снял ботинок и потихоньку начал прожаривать левую ступню. Так вот медленно, чтоб сперва даже было не понятно.

— Аааааа, бооольно. Ааааа — начал орать он на всю округу. — Остановись, прошу тебя — по его лицу текли слёзы, и он обмочился.

— Фу, тьфу. Ты чего, настолько слаб? — не ожидал такого от мордоворота, как оказалось, его болевой порог был слишком низок. — Отвечай, зачем ищете мага? Как вы его находите?

— У-у-у нашего хозяина есть слепок его души, и мы можем примерно знать, в каком городе он находится. Я пришёл на службу в род недавно, и не могу сказать, зачем его ищет наш глава, п-прошу, п-пощади.

Я так же положил ему руку на сердце и умертвил его тем же способом, скинул тела в одну кучу и подпалил их самым сильным своим пламенем, которое мог представить — синее пламя. После немного убрав следы крови и потасовки, отправился как ни в чем не бывало домой.

Глава 6

Стучало за печью.

Не в дверь, не в окно, не по крыше — именно там, в простенке, куда я за три месяца засунул руку четыре раза и четыре раза вытащил только паутину, окалину и одного дохлого таракана, который, судя по всему, поселился в этом доме раньше меня и уходить не собирался.

Тук. Тук-тук. Пауза. Тук.

Вежливо так. Будто кто-то очень воспитанный просил открыть.

Я сидел на полу в одних портках, с ножом Никитича в руке, и смотрел на печь. Печь смотрела на меня. Отношения у нас не складывались.

— Ну и? — спросил я шёпотом. — Чего тебе?

Стук оборвался. Он всегда обрывался, стоило мне открыть глаза, и в этом был весь фокус: он не боялся ножа, он боялся, что я на него посмотрю.

Я выдохнул, положил нож и уставился в потолок. Спать расхотелось окончательно. Впрочем, спать мне не хотелось последние три месяца — ровно с той ночи, когда я вытер лезвие о штанину и пошёл домой как ни в чём не бывало.

Но об этом лучше не думать. Лучше думать о печи.

— Ваня, — раздалось из-за стены. — Ты опять с ножом?

Троун. Голос у него был такой, будто он сорок лет преподавал в семинарии и вот наконец нашёл повод поставить двойку.

— Не опять, а снова, — сказал я. — В смысле, да.

Скрип, ворчание, и в дверном проёме появился мой наставник: ночная рубаха до колен, посох в руке. Посохом он, по моим подозрениям, держал оборону от сквозняков.

— Оно стучало, — сказал я.

— Я слышал.

— И?

— И ничего. — Троун поставил посох в угол и пошёл к печи, разглядывая её так придирчиво, как врач смотрит больного, который жалуется не на то. — Я сорок лет в ремесле, малец. Я знаю, как звучит домовой. Как звучит гнилая балка. Как звучит нашкодивший ученик, спрятавший под печкой чужой кошель. Я знаю, как звучит почти всякая дрянь, которая хочет, чтобы её услышали.

Он постучал по печи костяшкой пальца. Печь не ответила.

— А вот это я не знаю.

— То есть ты, великий маг, сдаёшься перед стенкой?

— Я не сдаюсь. Я обдумываю. Это разные вещи, — обиделся он. — И потом, оно ничего дурного не делает. Стучит и стучит. Может, у него часы свои. Может, память.

— Чья?

— Не знаю, Ваня. Я много чего не знаю. Мне сорок лет в ремесле, а не сорок жизней. — Он зевнул так, что посох отозвался. — Иди спать. Утром тебе к кузнецу.

— А если оно заговорит?

— Тогда разбуди. За разговор мне платят лучше, чем за молчание.

Ушёл. Я ещё посидел, слушая, как за печью дышит тишина.

* * *

Если по-честному, то вот так.

Кузница. Никитич научил меня двум вещам: держать молот не как топор, а как ложку, — и не спорить с заказчиком, который принёс чинить то, что сломано навсегда.

— Молот держат как ложку, — говорил он, стоя у меня над душой. — Потому что если держать как топор, каша будет по всей кузне.

— А при чём тут каша, Никитич?

— А при том, что рука, которая держит правильно, не устаёт. А которая устаёт — та бьёт мимо. А которая бьёт мимо — та бьёт по пальцам. А по чьим пальцам? По моим!

Логика была железная, как и всё остальное в этой кузне.

Митрофан, старший, заходил два раза в день: утром — проверить, не сгорели ли мы, вечером — проверить, не спились ли мы. Спились мы редко и всегда по уважительной причине.

— Иван, — спросил он как-то, глядя, как я разогреваю ладонями полосу железа до вишнёвого цвета. — Ты можешь плавить металл руками. Так почему ты всё равно таскаешь уголь?

— Чтобы вы не думали, что я зазнался, — сказал я.

— Правильно, — сказал Митрофан. — Таскай.

За это платили два золотых и десять серебряных в неделю. При том, что нормальному подмастерью платили пятьдесят серебряных, я жил как какой-нибудь мелкий аристократ: обед в таверне стоил двадцать пять медяков, и я брал два. Купил сапоги, которые не промокают, за три серебряных — лучшая покупка в моей жизни, включая квартиру. Купил новый кафтан. Купил Соне шаль, а Никитичу — флягу, потому что фляга у него была старая и от неё пахло так, что её боялись лошади.

И стал замечать за собой неприятную вещь: мне нравилось. Не магия, не приключения — а вот это. Стоять у наковальни, слышать, как металл дышит, знать, что к вечеру будет заказ, а к утру — деньги, и что всё это как-то по-настоящему.

Может, поэтому, когда что-то шло не так, я злился сильнее, чем следовало бы.

* * *

На третий месяц Митрофан справлял именины — так, будто прощался с жизнью.

Началось всё прилично. Во дворе сбили три стола, натащили лавок, Соня с соседками нажарила гусей, и к закату во дворе пахло так, что с окраины пришли собаки.

— А что пить будем? — спросил я, потому что я в этом мире уже разбирался. Ну, мне так казалось.

— Брагу, — сказал Никитич. — Из красной травы.

Красная трава — та самая, с синими прожилками, которую я в первый день боялся есть, — оказалась не ядовитой. Она оказалась пьяной. Из неё гнали брагу, которая бьёт в голову не сразу, а с задержкой, как хороший друг: сначала обнимет, потом уронит.

Первую кружку я выпил как компот. Вторую — как лекарство, потому что компот был не очень. Третью — как компот, потому что первые две уже сработали.

Дальше я помню по кускам.

Помню, как Митрофан произнёс тост, в котором было столько слов «долг» и «честь», что я засомневался, кузница это или воинский устав, а потом он расплакался и сказал: «Люблю вас, сволочи».

Помню, как Никитич пел. Пел он про виверну и вдову — длинную песню, где виверна, вдова и кузнец оказывались в одном сарае, и чем это закончилось, я не понял даже трезвый. Пел он громко, чисто и так пронзительно, что собаки ушли за околицу.

Помню, как двое кузнецов, Гаврила и Аким, начали спорить из-за подковы.

— Это не подкова, — сказал Гаврила. — Это ложка.

— Это подкова, — сказал Аким.

— Это ложка! Я на ней ел!

— На подкове?!

Они схватились. Стол поехал. Гусь перешёл в свободное плавание. Я встал, чтобы их разнять, и получил локтем в лицо — не в драку, а по факту близости.

А потом я лёг на землю и смотрел, как над Торпой висят два солнца — одно уже село, второе ещё висело, — и думал: вот и всё, вот оно, счастье, вот ты какое, на самом дне одиннадцатой кружки.

Утром я проснулся на мешках с углём в кузне. Уголь был единственным, что за ночь не поменяло позицию.

Во рту было так, будто я всю ночь дышал в горн. Во всём теле — будто меня в этом горне ещё и переплавили.

— Живой? — спросил Никитич сверху.

— Не знаю, — честно ответил я. — Сейчас проверю.

— Не проверяй. У нас заказ на девять подков и один серп, у которого температура плавления выше, чем у моих чувств к заказчику.

— Никитич.

— Чего?

— Никогда больше.

— Расскажешь это браге, — сказал он. — А мне расскажи, как ты вчера плакал.

— Я не плакал.

— Ты плакал и говорил, что у тебя в родном мире осталась мама, которая печёт самые лучшие блины, и что ты не сказал ей, куда поехал.

Я молчал.

— Вот это, — Никитич постучал меня по плечу, — это ты зря. Остальное — можно. А это — зря.

Он ушёл, а я лежал и смотрел в потолок кузницы и думал, что за три месяца я стал богаче, здоровее и сильнее, чем был за всю предыдущую жизнь, и что мне ни разу за три месяца не приходило в голову просто рассказать маме, куда я поехал.

Потому что я не мог.

* * *

О двух солнцах надо сказать отдельно, потому что я в первый месяц думал, что это красиво, а потом понял, что это просто неудобно.

Одно светило садилось быстро, по-деловому. Второе висело и тянуло, как гость, который уже попрощался, но не уходит. В Торпе этот промежуток называли двоесветом — час, когда свет падает с двух сторон и тени получаются двое.

Старухи говорили, что в двоесвет нельзя зачинать детей, нельзя хоронить и нельзя считать деньги. Мужики всё равно зачинали — вечер длинный, делать нечего. Хоронили тоже. Считали деньги только дураки и приезжие.

Бельё в двоесвет не вывешивали: сохло криво.

Как-то вечером мы с Троуном сидели на холме за околицей, ели копчёное мясо и смотрели, как два солнца спорят, кому уходить первым. Внизу дымила Торпа, пахло травою и дымом, где-то в деревне блеяла коза, а в лесу за рекой трещало.

— Троун.

— Мм.

— Кто открыл портал?

Он перестал жевать.

— А почему ты спрашиваешь?

— Потому что три месяца назад ты сказал старейшине: мол, вариантов много, гадать не будем. А я, пока ты гадать не хотел, поспал, поел, поработал и вот теперь решил тоже подумать. Портал не открывается сам. Его же не ветром сдуло.

Троун долго молчал, смотрел на солнца.

— Портал, — сказал он наконец, — открывают. Это верно. И открывают его не у вас.

— В смысле?

— В смысле — с этой стороны, Ваня. Отсюда. К вашему миру. Тебя не выбросило, как щенка из лодки. Тебя взяли и позвали.

Я отложил мясо.

— То есть меня заказали?

— Тебя не заказали, — поморщился он. — Тебя пригласили. Разница простая: за заказ платят, а за приглашение нет. И это значит, что где-то есть тот, кто потратил на приглашение очень много силы. — Он посмотрел на меня. — И тот, кто ждал ответа три месяца.

— И где он?

— Не знаю. — Троун вздохнул. — Я сорок лет в ремесле и почти всё это время старался не знать лишнего. Знаешь, почему я ни разу не стал ни лордом, ни придворным? Потому что те, кто знает лишнее, имеют свойство не стареть естественно.

Я посмотрел на него.

— А портал этот... он мог открыться в поезде? В вагоне? Прямо в купе, среди ночи, в горах?

— Мог, — сказал он. — Если тот, кто его открывал, точно знал, где ты в этот момент будешь.

Стало холодно. За три месяца, среди кузницы, подков и браги, я как-то перестал думать о главном: кто бы ни открыл эту дверь, мне её открыли в спину.

— Троун.

— Мм.

— Я хочу знать, кому это было надо.

— Я так и понял, — сказал он. — Поэтому и говорю. Постарайся не умереть до ответа. Это будет некрасиво.

Г