Виленский голем

— Если ты действительно хочешь вникнуть и выучить живой язык, начни с ежедневной прессы. Например «Дер Вилнер тог», наша местная газета. Светская. Статьи там не сложные, особенно если ты знаешь немецкий и умеешь читать. А там пойдет по ситуации.

Томаш кивнул, мысленно запоминая название. Он знал немецкий не так уж, чтобы совсем хорошо, но надеялся, что с идишем справится.

— А иврит? — спросил он, чуть замявшись, словно боясь, что это окажется слишком большой задачей. — Ты знаешь, где можно его изучать?

Давид кивнул с понимающей улыбкой.

— Это сложнее, но можно найти кое-какие учебные материалы тут, в библиотеке, а можно и прикупить, если деньги есть. Есть грамматики и словари. А ещё — попробуй найти наставника. Или можешь по простому — купи себе Танах на древнееврейском, Танах на польском, и сиди со словарем переводи. Так и начнешь запоминать. А в грамматику вникнуть, в процессе вникнешь.

Томаш кивнул, осознавая, что предложение Давида — это почти приглашение в новый мир, где каждый символ и знак может скрывать куда больше, чем кажется на первый взгляд.

— Спасибо, Давид, — с благодарностью сказал он, — я не думал, что смогу так быстро найти кого-то, кто поможет мне. Ты не похож на других евреев. У нас в Гродно меня бы давно уже к такой-то матушке послали бы.

Давид улыбнулся, слегка насмешливо, но по-дружески.

— Пошли лучше пивка попьем.

Предложение пропустить по пиву сразу освежила Томаша. Покинув здание института они вышли на улицу, в поисках подходящего заведения.

6

В Вильно всегда было куда пойти так, чтобы не остаться в итоге без штанов. Традиционные таверны были популярны как среди местных поляков, так и среди приезжих студентов, здесь подавали пиво, медовуху и крепкие настойки, а также простые закуски вроде соленой рыбы, колбас, маринованных овощей и хлеба; еврейские кофейни предлагали уютную атмосферу, где можно было не только выпить, но и почитать газету, встретиться с друзьями и обсудить свежие новости; в польских кофейнях, рангом повыше, часто можно было встретить профессоров и студентов при деньгах, которые собирались, чтобы обсудить лекции, послушать свежие новости и обменяться идеями. Были в изобилии и простые, непритязательные наливайки, которые, несмотря на шум и хаотичность, могли предложить своим посетителям как относительно неплохое пиво, так и более крепкие напитки, в том и самогон.

Вечер был прохладным, Вильно словно окутала лёгкая пелена тумана, смешанного с дымом от близлежащих уличных фонарей. Томаш и Давид выбрали одну из дешёвых пивных и зашли внутрь.

— Ну, как тебе? Уже готов учиться говорить на идиш? — подмигнул Давид, когда они заняли свободный стол у окна.

Томаш окинул взглядом старые деревянные столы и людей, кто-то из которых чуть привстал, чтобы поднять кружку в честь нового тоста. Место действительно казалось идеальным: оно располагало к уединённому разговору, но в то же время шум вокруг создавал едва заметный фон, который давал ощущение безопасности и анонимности.

— Нормально здесь, — усмехнулся Томаш, игнорируя подкол от нового друга. — Сейчас мы и накатим с тобой за знакомство.

Они заказали пиво, и, сделав пару глотков, немного оживились и закурили. Беседа потекла сама собой. Оказалось, что Давид был не столь религиозен, как ожидалось от студента ешивы. Он вырос в религиозной еврейской семье, где Тора и молитвы были основой всего. Но, проучившись пару лет и немного повзрослев, погружаясь все глубже в учение, он стал задавать вопросы, на которые традиционная религия не всегда могла дать ответы. Это привело его к агностицизму, а затем и к едва сдерживаемому атеизму, что, впрочем, он старательно скрывал от родителей.

— Ты понимаешь, Томаш, — сказал Давид, туша папиросу и отхлебывая пиво, — я уважаю наши традиции, Тору, всё, что вложили в меня с детства. Но чем больше я изучаю, тем больше понимаю, что многие наши тексты — это не более чем метафоры. Мне хочется верить в Бога, в смысл… но если этот смысл можно объяснить только через обряды, традиции и священные запреты, мне становится скучно.

Томаш, слушавший его, словно зачарованный, кивнул. Для него, выросшего в польской католической семье, где вера была неотъемлемой частью жизни, слова Давида звучали неожиданно и дерзко.

— А почему тебя тянет к иудаизму? — продолжил Давид, закуривая очередную папиросу.

Томаш задумался, прежде чем ответить.

— Наверное, это сочетание мудрости и мистики. Взгляни на тех же хасидов — это же почти философская наука, скрытая за внешней глупостью. Она как бы манит и отталкивает одновременно, предупреждая, что открывать её можно только тем, кто готов к этому. И я… не знаю, готов ли, но мне очень интересно.

Давид улыбнулся, понимая искренность Томаша. Хотя сам он относился к мистике со скептицизмом, ему нравилось, как горят глаза Томаша, когда тот говорит о своем интересе. Возможно, именно в этом разногласии, в этом столкновении веры и сомнения, и таилась суть их дружбы. Давид стал своего рода проводником для Томаша в еврейский мир, объясняя ему те детали традиций и культуры, которые не всегда могли быть очевидны для стороннего наблюдателя.

7

Совместные походы по питейным заведениям стали неотъемлемой частью жизни двух молодых людей из разных миров. Их разговоры не ограничивались мистикой и религией. Томаш и Давид обсуждали философию, политику, писателей — всё, что волновало их молодых, ищущих смысл в окружающем мире. Давид был тонким собеседником, с проницательным и острым умом, способным видеть суть вещей. Его любимым занятием было критиковать любую из идеологий, с которыми они сталкивались, начиная от марксизма, который становился всё популярнее среди молодёжи, и заканчивая сионизмом и сомнениями в собственной религией. Он подходил ко всему с точки зрения скептика, разрушающего стереотипы, в то время как Томаш был склонен к глубоким раздумьям и принятию иной точки зрения.

Однажды, когда они снова обсуждали религиозные книги, Томаш не сдержался и спросил:

— Давид, почему ты продолжаешь ходить в ешиву, если не веришь в то, чему тебя там учат?

Давид на мгновение замолчал, глядя в сторону.

— Это не так просто, — ответил он после паузы. — Во-первых, я всё же хочу понимать свои корни, культуру и традиции, даже если я не во всем с ними согласен. Во-вторых… возможно, где-то глубоко внутри меня всё ещё живёт надежда найти ответ на вопрос, который так и не даёт мне покоя. Понимаешь, иногда просто хочется верить.

Эти слова поразили Томаша. В них слышалась не столько потеря веры, сколько непрерывный поиск, жажда истины. Их дружба становилась всё крепче и крепче, построенная на взаимном уважении и готовности понимать друг друга. Томаш, благодаря Давиду, начал понимать не только еврейскую культуру, но и то, что вера — это не догма, а нечто куда более глубокое, словно неизведанный океан, скрывающий свои тайны. Давид открыл для Томаша мир еврейской философии и традиции, а Томаш вдохновил друга посмотреть на его собственную культуру иначе. Каждый из них оставался при своих взглядах, но их диалог и дружба сделали их более открытыми и свободными, и это стало тем мостом, который их объединял, несмотря на все различия.

8

Осенний вечер быстро наполнился густым, плотным сумраком, окутывая Вильно мягким туманом. Улицы, полные в дневное время, опустели, и только одинокие прохожие, погруженные в свои мысли, изредка попадались на пути Давида и Томаша. Друзья медленно шли вдоль узкой улочки в старом еврейском квартале, слушая, как под ногами хрустит гравий и отзываются гулким эхом их шаги. В воздухе пахло сырым деревом и дымом — знакомый аромат, будто напоминание о давних временах, о старых легендах и тайнах, укрытых где-то в тени Виленских переулков.

Давид был необычайно молчалив в тот вечер, что для него, обычно оживленного и саркастичного, было нетипично. Томаш чувствовал, что его друг был погружен в свои мысли, словно что-то долго вынашивал и готовился поделиться этим лишь при должной возможности. Они остановились у небольшого сквера, в котором всего пара скамеек, и, выбрав одну из них, сели, погружаясь в ночную тишину.

— Томаш, — наконец заговорил Давид, взглянув на него испытующе, — помнишь, я упоминал тебе о некоторых… личностях среди раввинов? О тех, кто занимается не только изучением Торы, но и более… таинственными исследованиями?

Томаш кивнул, насторожившись. Он давно знал, что Давид поддерживает знакомство с разными людьми из ешив и синагог. Среди них были как строгие знатоки Торы, так и те, кто, как и сам Давид, старался заглянуть за пределы религиозных норм, узнать больше о внутренней, скрытой силе еврейской мудрости. Однако Давид до сих пор не делился с ним конкретными историями, избегая прямых упоминаний о людях, с которыми у него были близкие отношения.

— Сегодня я расскажу тебе об одном раввине, — продолжил Давид, наклоняясь к Томашу и словно понизив голос, хотя вокруг не было ни души. — Его имя — Бен-Цион Липшиц. Он не похож на обычных учителей в ешивах, не соблюдает всех предписаний и далеко не ортодоксален в своем подходе. Вместо того чтобы сосредотачиваться на чистом исполнении религиозных обрядов, Бен-Цион посвятил себя каббале, причем не простой каббале, а её самым тёмным и древним аспектам, которые почти все остальные раввины считают запрещёнными.

— И чем же они так запрещены? — Томаш почувствовал легкий холодок на спине, хотя его сердце учащенно забилось от предвкушения.

— Каббала — это не только метафизика и символизм, как многим хочется думать, — ответил Давид, внимательно следя за реакцией друга. — Это нечто гораздо более сложное. Это путь к пониманию строения мира, тайны человеческой души и связи между материальным и духовным. Но древняя каббала, о которой я говорю, — она затрагивает вопросы власти, влияния на мир и даже… создания жизни.

— Жизни? — Томаш не мог скрыть удивления. — Ты хочешь сказать, что…

— Да, Томаш, именно так. Он ищет ответы на вопрос, как через изучение слов и букв, через знание структуры Творения можно не только понять, но и изменить мир. Я не знаю, веришь ли ты в это, но для Бен-Циона это не просто теории. Он уверен, что древние раввины знали способы изменять реальность, используя так называемые «имена Творца».

Глаза Томаша горели любопытством. Он слышал, конечно, об Именах Божьих и том, что некоторые из них могут быть настолько могущественны, что их произнесение — если знать правильный порядок и акцент — может изменить саму суть бытия. Но для него это всегда было легендой, чем-то, что передавалось скорее как старинные сказки, нежели практическое знание. А теперь он слышал, что кто-то в Вильно, прямо сейчас, изучает эти Имена и, возможно, применяет их на практике.

— Бен-Цион, — продолжал Давид, — он не просто изучает древние тексты, он пытается разобраться в них, интерпретируя слова и буквенные комбинации, которые, по его мнению, скрывают тайну мироздания. Я знаю, что он уже десятилетия посвящает себя этому. Но в отличие от прочих каббалистов, он не довольствуется символизмом или поэзией. Его интересует… действие, результаты. А именно, способы, которые позволяют человеку влиять на материальный мир.

— И ты считаешь, что у него может что-то получиться? — спросил Томаш, все еще не веря в серьезность ситуации. — Может, он просто... как бы это сказать... старый чудак, который решил искать чудеса там, где их нет?

— Если бы всё было так просто, я бы и не говорил с тобой об этом, — резко ответил Давид. — Бен-Цион — не чудак. Я видел, что он делает, Томаш. Видел, как он складывает слова и буквы, проводит время в полном уединении, погруженный в тексты, о которых многие слышат лишь краем уха. Он изучает «Сефер Йецира» и ищет в ней источник силы, способ изменить мир.

Томаш молчал, ошеломленный услышанным. Он никогда бы не подумал, что кто-то в их время действительно пытается прикоснуться к таким тайнам, которые, казалось, остались в прошлом, в эпоху легенд и суеверий. Он вспомнил, как на лекции профессор Шиманский говорил об этих древних текстах, но тогда это казалось просто увлекательной историей. Теперь же, услышав от Давида о реальных поисках, ему стало не по себе.

— Ты сам говорил с ним? — наконец спросил Томаш, чуть понизив голос.

— Да, — подтвердил Давид. — Он мне доверяет, хотя и не считает своим учеником. Иногда я просто слушаю его, пытаясь уловить хотя бы часть того, что он говорит. Он постоянно говорит о вещах, которые для большинства людей были бы безумием. Но когда я слушаю его, я ощущаю какую-то правоту в его словах, хотя и не могу до конца понять. И есть кое-что еще, Томаш… кое-что, о чем я долго не решался говорить тебе.

Томаш затаил дыхание, понимая, что сейчас услышит нечто важное.

— Бен-Цион, — медленно произнес Давид, словно выбирая слова, — верит, что ему удастся создать голема. Но не просто как чудовище из легенд, созданное для защиты. Он хочет создать существо, обладающее знанием, способное понять и постичь мир, как это делает человек.

Томаш едва мог осознать, что услышал. Легенды о големе, древнем глиняном защитнике евреев, были ему известны. Он читал о них, обсуждал на лекциях. Но представить себе, что кто-то в их время действительно пытается создать такое существо, казалось чем-то совершенно фантастическим.

— И ты веришь, что он сможет это сделать? — спросил он, чувствуя дрожь в голосе.

Давид опустил взгляд, словно не решался ответить.

— Я не знаю, Томаш. Не знаю, смогу ли я поверить, пока не увижу что-то своими глазами. Но я знаю одно: рав Бен-Цион — человек, который не успокоится, пока не дойдет до конца. И если он уверен, что это возможно, то… может быть, он знает больше, чем мы с тобой можем себе представить.

В эту ночь Томаш вернулся домой, терзаемый противоречивыми чувствами. Ему не давали покоя слова Давида, воспоминания о древних текстах и недавняя лекция о Пражском големе. Он осознал, что вся его жизнь, его привычный мир стремительно меняются.

9

До Второй мировой Вильно, наравне с Варшавой, годов был центром еврейской жизни в Восточной Европе, с богатой историей и активной еврейской общиной, корни которой уходили на несколько столетий вглубь истории. Центром еврейской жизни Вильно был, как это логично предположить, Еврейский квартал, также известный как «Шнеипешишкес», располагавшийся в центральной части города. Он представлял собой сеть узких улочек и переулков с двух- и трёхэтажными домами, которые были одновременно жилыми и коммерческими: на первых этажах располагались лавки, кафе, аптеки и мастерские, а выше жили сами владельцы и их семьи.

Узкие улочки квартала были полны звуков и запахов выпечки и специй, криками детей и громких разговоров. Уличные продавцы выкрикивали цены на товары, а лавки предлагали всевозможные продукты — от свежих овощей и рыбы до тканей и одежды.

Жизнь еврейского квартала была полна традиций и праздников, которые отмечались особенно ярко. В синагогах звучали молитвы и песнопения, а во время таких праздников, как Пурим или Суккот, улицы украшались, создавая радостную атмосферу. На Суккот возводили шалаши, которые заполнялись светом и людьми, празднующими вместе. Пурим, известный своими весёлыми представлениями и костюмами, привлекал внимание детей и взрослых, которые выходили на улицы квартала, чтобы разделить радость друг с другом.

При всей этой живости, глухие переулки Еврейского квартала, казалось, прятали в своих тенях мрачные истории, и каждый вечер накрывался зловещей завесой, словно погружался в тайну, ускользающую от посторонних глаз. Улицы, казалось, нашептывали друг другу что-то тревожное. Сначала это были лишь редкие разговоры в лавках, легкие намеки и любопытные взгляды. Но с каждым днём слухи о странных событиях множились и тревожили умы горожан.

Томаш узнал об этих слухах, когда как-то вечером отправился за покупками к знакомому лавочнику по Якову, тому самому, у которого несколькими днями раньше спрашивал книги по каббале. Когда Томаш вошёл, лавочник уже тихо беседовал с двумя мужчинами средних лет, и хотя он говорил вполголоса, едва увидев Томаша, он замолчал. Однако Томаш, задержавшись у двери, почувствовал что-то настораживающее в этом разговоре и решил попытать удачу, чтобы расспросить старого знакомого.

— Томаш, добрый вечер, — приветствовал его Яков, искоса взглянув на него, словно надеясь прочитать на его лице что-то ещё, помимо простого интереса к книгам.

— Добрый вечер, Яков. Слышал, что в квартале происходят странные события. Люди боятся или… — Томаш, понимая, что зашёл слишком далеко, осёкся, но Яков всё же ответил.

— Ты знаешь, — начал Яков, сдержанно поглядывая на товарищей, — в нашем районе и раньше случались странности. Мы, евреи, привыкли к шепоту и страхам, знаем, как беречь свои традиции и обычаи. Но в последние дни стали происходить вещи, которые даже для нас, старожилов, кажутся пугающими. Говорят, будто кто-то или что-то бродит по ночам, шумит и тревожит людей.

— Кто-то или что-то? — переспросил Томаш, не скрывая любопытства.

Яков кивнул, но замолчал, как бы подбирая слова. Ещё мгновение назад его глаза светились привычной оживленностью, но теперь в них мелькнул оттенок тревоги.

— Понимаешь, Томаш, — начал он, — это не просто бродячие кошки или хулиганы, как могло бы показаться. Люди говорят, что видели фигуру, огромную, словно человека, но без лица. Бледного, будто бы слепленного из глины. Эту тень замечают на улице ночью, чаще всего около синагоги. Она как бы не даёт покоя людям, то ли пугая их своим видом, то ли просто своим присутствием.

Услышав это, Томаш невольно вспомнил недавние разговоры с Давидом о раве Бен-Ционе и его исследованиях, связанных с древними текстами каббалы. История Якова звучала так, словно ожила одна из легенд о големе — той таинственной фигуре, созданной древними раввинами для защиты еврейского народа. Но почему бы такому существу появиться именно сейчас?

— И что, по-твоему, это может значить? — осторожно спросил Томаш, стараясь, чтобы его голос не звучал слишком любопытно, но всё же выдавая неподдельный интерес.

Яков снова посмотрел на него с выражением, в котором смешались подозрение и надежда.

— Я не знаю, Томаш. Это может быть всего лишь страхи и суеверия. Понимаешь, иногда люди видят то, что хотят увидеть. Но в последнее время слишком много разговоров, слишком много тех, кто утверждает, что видел эту тень. И каждый говорит одно и то же: фигура будто бы огромна, но безжизненна. Днём ничего, только ночью, когда квартал погружается в темноту, оно появляется.

После этих слов Томаш почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он снова подумал о Бен-Ционе и о том, что рассказал ему Давид. Неужели эти ночные тени связаны с исследованиями раввина? Неужели Бен-Цион действительно мог создать нечто похожее на голема?

10

На следующий день Томаш встретил Давида возле университета и не выдержал — он сразу заговорил о том, что узнал в лавке.

— Давид, в квартале говорят о фигуре, странной, огромной… Ты знаешь, о чём может идти речь? Это ведь не просто слухи, правда?

Давид остановился и на мгновение встретился с Томашем взглядом, но потом отвёл глаза. Он долго молчал, словно подбирая слова, и наконец сказал:

— Возможно, это просто страхи, Томаш. Ты сам знаешь, как люди любят легенды, особенно когда дело касается чего-то таинственного. Но если и есть что-то, что действительно бродит по ночам… — он вздохнул. — Возможно, в этом есть связь с тем, о чём мы с тобой говорили.

Томаш почувствовал, что ему стало труднее дышать. Всё, что он узнал в последние дни, казалось частью какой-то сложной головоломки, частью огромной тайны, которая вот-вот раскроется перед ним, но пока оставалась неясной и пугающей.

— Давид, — наконец решился он, — я должен знать. Если Бен-Цион и правда занимается чем-то подобным, если он пытается создать голема или что-то в этом духе… Это ведь может быть опасно?

Давид снова вздохнул, и на этот раз в его взгляде был заметен отблеск страха.

— Да, Томаш. Это может быть опасно. Ты ведь слышал истории о големах? Эти создания созданы для одной цели, но они не обладают душой, они — чистая сила, лишённая воли, и если что-то пойдёт не так… никто не сможет их контролировать.

Томаш кивнул, вспомнив легенду о пражском големе, который, созданный для защиты евреев, однажды вышел из-под контроля и начал угрожать самому раввину и его общине. Что если Бен-Цион также допустил ошибку? Что, если это создание, если оно действительно существует, потеряло свою связь с создателем и теперь блуждает по Вильно, не понимая ни своей цели, ни причин своего существования?

Эти мысли оставили Томаша в тревожном оцепенении, и он не мог избавиться от них, возвращаясь домой. Ночью, когда он лежал в постели, ему вдруг почудилось, что он слышит странные звуки с улицы — тихий, но настойчивый шорох, как будто кто-то осторожно шагает по мостовой. Томаш встал с кровати, подошёл к окну и, всматриваясь в темноту, увидел лишь пустую улицу, окутанную дымкой.

Однако даже после того, как он снова лёг, сон не шёл. В голове крутились обрывки слов Якова, загадочные намёки Давида, а перед глазами мелькали смутные образы тени, фигуры, огромной, безжизненной, но зловещей.

11

Прохладное осеннее утро пронизано свежестью дождя, только что прошедшего над Вильно. Томаш с небольшим кожаным портфелем, в котором лежали несколько заготовленных текстов, решительно заходит в здание YIVO. В фойе, как он и ожидал снова встречала гостей Лея, та самая девушка, которая оформляла ему читательский билет в первый раз. Заметив Томаша, Лея сдержанно улыбнулась и кивнула в знак приветствия.

— Чем могу помочь на этот раз? — произнесла она с любопытством, отметив в его глазах лёгкое волнение.

— Пани Гольдберг, у меня есть необычная просьба. Я хочу получить разрешение на работу в библиотеке одной из ешив. Мне нужен доступ к их коллекциям, особенно к каббалистическим текстам, которые трудно найти где-либо ещё.

Лея кивнула, немного скептически оглядывая Томаша.

— Это не такая простая задача, как кажется. Ешивы только кажутся чем-то устаревшим. На самом деле бюрократия у них на высшем уровне Может потребоваться очень много волокиты. Вы же не торопитесь?

Томаш кивнул, понимая, что жизнь есть жизнь и в этой жизни без бумажки ты и шагу ступить не можешь.

— Именно поэтому я решил обратиться через ваш институт, а не через свой факультет или напрямую. В конце концов, вы в этом городе не последняя контора, с вами сотрудничают, с вашей помощью все можно согласовать намного быстрее. Да и я здесь уже примелькался, это тоже может помочь ускориться.

— Будем думать. Иногда даже у самых упертых истуканов бывает хорошее настроение, особенно если человек к ним обращается серьезный. Давайте я вас провожу и покажу как заполнить заявку на сотрудничество. Но предупреждаю сразу, что все может растянуться на несколько месяцев.

— Я понимаю, — прервал её Томаш. — Спасибо вам, пани Гольдберг.

Лея достала несколько форм из папки, аккуратно положив их на стол перед Томашем.

— Вот. Здесь необходимо указать твоё исследовательское направление, дать краткое описание целей, а также подписаться на соблюдение их правил.

Томаш с улыбкой принял бумаги и начал заполнять строки красивым, каллиграфическим почерком, стараясь вкратце, но с достаточной убедительностью описать своё стремление. Он упомянул об изучении еврейской мистики и философии, подчеркнул, что его цель — понимание смыслов, а не вмешательство в практики, и что он осознаёт важность предельно уважительного отношения к текстам.

— Надеюсь, у них будет хорошее настроение, — сказал Томаш, подмигивая и отдавая бумаги леи. — Как скоро я смогу получить ответ?

— Ответ обычно приходит в течение недели. Обычно. Как я и сказала — могут и вообще не ответить, а могут вспомнить через полгода.

12

Когда Томаш узнал, что ему, наконец, что заветное решение пришло, на следующий же день Томаш отправился в одну из крупнейших ешив Вильно. Томаш шел, укутанный в пальто, держа под мышкой тетрадь и несколько карандашей, стараясь подготовиться к тому, что его ждёт внутри этих стен, куда чужих пускают только после долгой бумажной тягомотины.

У входа в ешиву Томаша встретил высокий мужчина средних лет, седовласый, с глубоко посаженными глазами, обрамленными морщинами. Его строгое лицо и темная одежда были непривычны для Томаша, привыкшего к университетским преподавателям, с их легкой иронией и отрешенностью. Мужчина представился как рав Хаим Левин, библиотекарь.

— Добро пожаловать, пан Залевский, — тихо произнес раввин, слегка кивнув ему. — Надеюсь, вы понимаете, что те книги, к которым вам будет позволено прикоснуться, не только древние, но и очень ценные. Мы даем доступ лишь тем, кто способен подойти к ним с уважением и осторожностью.

Томаш кивнул, чувствуя нарастающее уважение к этому месту и человеку, стоящему перед ним. Рав Хаим молча проводил его в небольшой учебный зал, где стены были обставлены от пола до потолка полками с древними книгами. Среди них он заметил огромные фолианты на иврите и арамейском, испещренные символами и знаками, смысл которых ему только предстояло раскрыть.