Карточный домик

И вдруг это тихое, гнетущее кипение внутри Алексея прорвалось наружу чистой, животной реакцией. Он сжал тяжелый рокс с остатками виски, рванулся с места и со всей дури швырнул бокал в глухую стену, завешанную пожелтевшими фотографиями забытых футбольных команд.

Грохот разбитого стекла прозвучал в баре как выстрел. Осколки, сверкая в тусклом свете, веером рассыпались по полу, по столикам. Официантка вздрогнула так, что пустые стаканы посыпались с подноса, окатив бар второй волной разбитого стекла, и, почти вжавшись в спиной в барную стойку, прижала поднос к себе, как щит. Ее испуганное лицо повернулось к Алексею.

В наступившей оглушительной тишине его собственный голос прозвучал чужим, хриплым и невероятно громким:

– Какая же я мразь!

Он стоял, тяжело дыша, глядя на россыпь осколков на полу. Потом движения его стали резкими, машинальными. Он достал бумажник, выдернул оттуда несколько купюр. Положил на стол – за виски. Сверху шлепнул пятитысячную, даже не глядя на замершую официантку.

– Это за испуг. И за…, – он обвел рукой помещение, словно показывая, за что именно.

Его пальцы на мгновение замерли над фотографией девочки, лежавшей на столе. Потом он почти с нежностью вложил ее обратно в бумажник и сунул во внутренний карман пальто.

Его мысли были роем ошалевших ос. Он не мог нормально думать – то ли из-за алкоголя, то ли из-за накатившего адреналина. Он просто знал кожей, костями, всей душой, если она вообще у него была – он обязан посмотреть на то, что натворил.

Может, чтобы убедить самого себя, что все не так страшно, и успокоиться.

Алексей резко дернул пальто со спинки стула и шагнул к выходу, одеваясь на ходу и не оглядываясь на всю эту пошлую декорацию своего падения. Дверь с визгом открылась и захлопнулась за его спиной, впустив в бар порыв холодного, отрезвляющего ночного воздуха.

СЦЕНА 2: ИЛЛЮЗИЯ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ

Холодный воздух после бара обжег легкие, но протрезвляющий эффект оказался поверхностным, как иней на грязном асфальте. Тошнотворная волна от виски все еще накатывала изнутри, но тело, наученное годами, работало на автопилоте.

Алексей даже усмехнулся про себя, краем глаза отметив мелькнувшую в переулке тень. Как примитивно.

– Ну конечно, – прошептал он, и в этом шёпоте было лишь холодное раздражение. Он был активом Айсберга. Ценным и теперь, возможно – проблемным. А Айсберг всегда защищал свои активы как от внешних угроз, так и от внутренних сбоев. Но это внимание сейчас было лишним. И даже пьяный и расшатанный, он был не по зубам тому громиле, что следил за ним.

Этому фокусу он научился еще в детстве: кладешь монетку в левую ладонь, все видят, как пальцы смыкаются, зажимая монетку, но монетка уже в правой руке, которая якобы пуста. Монетка исчезает из поля зрения, чтобы материализоваться за ухом ошарашенного одноклассника. Иллюзия перемещения. Основа всего – управление вниманием. Алексей провернул то же самое, лишь увеличив масштаб до размеров человека в ночном городе.

Он исчез.

Во всяком случае, для приставленного хвоста.

Ускорять шаг было бы ошибкой. Это словно вывесить флаг с надписью «Я заметил слежку!». Нет, Алексей не хотел «сбрасывать хвост», он хотел сделать так, чтобы тот сам его потерял. Замедлившись у входа в темный, пахнущий кошачьей мочой переулок, без паузы, одним плавным движением он нырнул в его глотку. Тень проглотила его.

Здесь, в кромешной тьме, отгороженной от уличных фонарей, его руки действовали с прежней, отработанной точностью. Он снял своё дорогое тёмно-серое шерстяное пальто с малиновой шелковой подкладкой. Свернул его в тугой, плотный валик. Затем расстегнул пиджак, засунул под него валик со стороны спины и поправил так, чтобы образовался неестественный, кривой горб. Плечи ссутулились, шея втянулась. Вся процедура заняла от силы десять секунд. Алексей сделал глубокий, шумный вдох, наполнив легкие затхлым воздухом, и вышел из переулка навстречу своему преследователю.

Его походка стала тяжелой, шаркающей. Он двигался медленно, чуть согнувшись, словно каждый шаг давался с трудом, – в темноте переулка его легко можно было принять за одинокого, уставшего от жизни старика.

Спустя пару секунд мимо него, почти задев плечом, неспешно, но с напряженной целеустремленностью прошел мужчина в темной куртке и глухой шапке с козырьком. Алексей уловил запах дешевого табака. Мужчина прошел вперед, углубляясь в лабиринт переулка, не удосужившись даже взглянуть на жалкого горбатого старика.

Алексей не стал ждать. Как только тот скрылся за поворотом, он резко выпрямился, выдернул валик из-под одежды и рванул в ближайшую арку, ведущую во двор многоэтажки, заставленный ржавыми детскими горками и припорошенными автомобилями.

Он быстро встряхнул пальто и вывернул его наизнанку – так, чтобы наружу полыхнула яркая малиновая подкладка. Надел. Снял свою элегантную шляпу и сунул ее во внутренний карман, а из другого достал простую, помятую вязаную шапку. Натянул. Затем подошел к контейнеру и начал неспешно, с видом знатока, ковыряться в замерзшем мусоре, отгребая пустые банки и обертки.

Его расчет был прост: преследователь, обшарив переулок, возможно, вспомнит про горбатого старика и вернется. И первое, что он увидит во дворе, – бомжа в кричаще-красном, роющегося в отбросах. Мозг вычеркнет этот образ из уравнения как шум, помеху. Иллюзия исчезновения станет полной.

Так и произошло. Спустя пару минут в арку вбежал тот самый мужчина. Он тяжело дышал, пар вырывался изо рта клубами. Осмотрелся беглым, озлобленным взглядом, который скользнул по красной фигуре у баков и, не зацепившись, метнулся дальше, к темным углам, за машины. Не найдя ничего, мужчина в отчаянии подбежал чуть ближе и рявкнул:

– Эй, мужик! Тут никто не проходил?

Алексей ответил, не оборачиваясь. Его голос стал скрипучим, старческим, с характерной хрипотцой:

– Че ты орешь-то? Соседей разбудишь, они подумают на меня и прогонят отседова! Не было тут никого, ирод ты треклятый! Иди отседа, нормальные люди спят!

Мужчина замер на секунду, его лицо, искаженное досадой, в свете дальнего фонаря казалось гротескной маской. Он бессильно чертыхнулся, плюнул в снег и выбежал из двора тем же путем.

Алексей подождал, пока звук шагов не затих вдали. Затем он выпрямился, вся показная немощь с него спала. Вытерев испачканные мусором руки об обивку какого-то выброшенного, ободранного кресла, стоявшего у баков, снял красное пальто, вывернул его обратной стороной и снова надел. Шапку сменил на шляпу, спрятанную внутри.

Он вышел вглубь двора, мимо спящих машин, нашел еще одну арку, ведущую на проспект и через десять минут он уже шел по пустынной набережной, где ветер с реки выдувал из головы последние пары виски и начисто заметал следы.

И теперь было два варианта: либо его «хвост» уже доложил, что потерял цель, либо обдумывает, как это красиво подать, чтобы не прилетело. В любом из двух вариантов Айсберг позвонит с претензиями самому Алексею. Он усмехнулся. Вопрос лишь в том, раньше или позже.

И тут его телефон зазвонил.

СЦЕНА 3: ОБРАТНАЯ СВЯЗЬ

Кабинет Айсберга был тих. Даже Шопен, вечный саундтрек к его размышлениям, сегодня молчал. Тишина была густой и плотной, как воздух перед грозой. Игорь Петрович сидел за своим черным столом, неподвижный, и смотрел на пустоту перед собой. Только что отсюда ушел один из его людей. Его доклад был сухим, профессиональным, но между строк читались смущение и досада. «Призрак» после инцидента с суицидом того лоха изменился. Стал нервным, невнимательным, растерянным, а пару часов назад – вовсе растворился в городе, провернув какую-то уличную мистификацию.

Растерянность. Это слово висело в воздухе кабинета, как запах гниющего фрукта в стерильной операционной. Оно не имело права здесь звучать. Здесь были точность, холод, функция. Растерянность – это сбой. А сбои подлежали диагностике и устранению.

Игорь Петрович взял телефон и набрал номер. Гудки шли слишком долго. Три. Четыре. Пять. Он не привык ждать. Его палец идеально отполированным ногтем начал нетерпеливо постукивать по глпдкой древесине.

Наконец, в трубке щелкнуло. Тишина. Потом – голос с чуть заметной проседью усталости, которую Игорь Петрович уловил мгновенно.

– Доброе утро, Игорь Петрович.

– Лёшенька, – голос «Айсберга» был мягким, почти ласковым, как у хирурга, беседующего с пациентом перед наркозом. – Я приставил к тебе человечка. Для твоей же безопасности, ты понимаешь? После всей этой… неприятной истории. А ты зачем-то скинул хвост. Так дела не делаются.

Пауза. Призрак что-то отвечал и явно был удивлен.

– Что значит, «не знал»? – мягкость в голосе «Айсберга» стала тоньше, острее. – Какой еще хвост? Леша, ты че бревном прикидываешься?

Он позволил себе эту грубоватую, уличную интонацию – не для панибратства, а для демонстрации абсолютного, почти отеческого превосходства. Чтобы напомнить, откуда этот щенок вылез и кто его кормит.

– Ты мне нужен живым и здоровым в четверг вечером. У нас будет стол с инвесторами из Азии. Твои навыки потребуются. Со следаками я всё уладил, будем считать, что Петрова в нашем заведении никогда не было. Ясно?

Снова пауза. Игорь Петрович, морщась, слушал ответ собеседника.

– Давай заканчивай эту самокопательную истерику и возвращайся в строй, – заключил Игорь Петрович, и ласковость в его голосе испарилась без остатка. – Жду тебя через неделю в двадцать один ноль-ноль. Бритым и в порядке.

Он медленно и аккуратно положил трубку.

И тут ледяная маска дала трещину. Его рука, лежавшая на столе, сжалась в кулак так резко, что костяшки побелели. Он ударил этим кулаком по столешнице с такой концентрированной силой, что хрустнули суставы. Впервые за много лет он позволил себе физический всплеск. Щенок! Этот наглый, талантливый щенок посмел делать вид, что не понимает. Более того, похоже, он только что ему соврал!

Мало того, что со стороны Призрака это было непрофессионально, так это еще и было очень похоже на непослушание. А Айсберг не терпел непослушания. Он его разбирал на составные части, чтобы понять механизм поломки, а потом устранял.

Он нажал кнопку встроенного переговорного устройства. Его голос был ровным, как и прежде, но в нём теперь вибрировала стальная струна абсолютного, не терпящего возражений приказа.

– Виталий. В кабинет.

Дверь открылась менее чем через десять секунд. Вошел мужчина лет шестидесяти, одетый неброско, но безупречно – тёмно-синий костюм, дорогая, но не кричащая рубашка. Это был Виталий. А Виталий был аналитическим центром и холодной рукой, способной дотянуться туда, куда не всегда удобно тянуться самому Айсбергу. В старых фильмах про итальянскую мафию таких называли "консильери". Он был советником, правой рукой Айсберга и лицом, представлявшим законную часть бизнеса Айсберга, через которую отмывались деньги казино. Его лицо было спокойным и внимательным.

Игорь Петрович посмотрел на Виталия и почти выкрикнул:

– Достань мне всю информацию про бухгалтера Петрова, который под машину прыгнул. Я должен знать о нём всё. Слышишь? Абсолютно всё. Семья, работа, долги, болезни, где зубы лечил и что ел на завтрак. Особенно – всё, что связано с его личной жизнью. Кто остался. К кому он мог пойти. Кто мог к нему прийти.

Виталий кивнул один раз. Его серые и непроницаемые глаза уже анализировали задачу, раскладывая её на алгоритмы поиска.

– Будет сделано, Игорь Петрович.

– Быстро, – добавил Айсберг уже почти шёпотом. – И пока я жду – присмотри за Алексеем. Незаметно, но очень, очень внимательно. Мне нужно понять, во что он играет. Или… с кем.

Виталий снова кивнул, без слов развернулся и вышел. Дверь закрылась беззвучно.

Игорь Петрович разжал кулак. На идеально отполированной поверхности стола остался едва заметный, влажный отпечаток. Он смотрел на него, а в голове уже строились логические цепочки, версии, сценарии. Растерянность «Призрака» была слабостью. Но слабость, оставленная без контроля, могла превратиться в угрозу.

И он ненавидел угрозы больше всего на свете.

СЦЕНА 4: ДЕЛО ПОД №

Городской паспортный стол, архив ЗАГСа, база данных больниц – всё это было бы проще. У Алексея были связи, но эти связи вели прямиком к Айсбергу. Он не мог рисковать запросом. Пришлось действовать старомодно, как детектив из дешевого романа: глазами, ногами и холодной головой.

Он потратил остаток ночи и весь следующий день, сравнивая унылую архитектуру на фотографии с реальными зданиями на окраинах. Сталинский ампир с облупившейся штукатуркой, высокие узкие окна, бетонная горка с пандусом для инвалидных колясок. Он нашел его к обеду. Пансионат «Вера» для детей с поражением опорно-двигательной системы.

Вот куда уходили выигрыши Петрова. Не на машину и не на новую жизнь. На содержание, лечение, уход и призрачный шанс, что дочь когда-нибудь встанет с инвалидной коляски. И к Алексею прилип именно из-за этого шанса. И когда стал выигрывать понемногу – откладывал на лечение. Это была его маленькая, святая схема спасения. До того момента, пока учитель не отнял у него всё одним элегантным жестом.

Алексей стоял у чугунных ворот, курил и смотрел на облупленный фасад здания, окрашенного в неприятный зеленый цвет. И откуда только повсеместно эту мерзкую краску берут в таких количествах? Мерзко-синий в подъездах, мерзко-зеленый или мерзко-желтый на фасадах государственных учреждений. В окнах горел свет. Здесь жила Света Петрова – именно так звали девочку. Если она еще жила здесь.

После суицида отца наверняка опросили свидетелей. К делу подключился следственный комитет. Чудо, что не вышли на самого Алексея. Но чудес не бывает – тут поработал сам Айсберг, аккуратно подчистив концы. Но даже его влияние не могло остановить колесо социальной системы. Участковый и опека уже наверняка приезжали. Сообщили директору и девочке о смерти отца. Оформили акт об оставлении без попечения. Девочка стала государственной сиротой. Колесо провернулось, заскрипело и поехало дальше, подминая под себя одну сломанную детскую жизнь.