Изнанка

Глава 18

23:14. Северный район. Игорь стоял у периметра, разглядывая бетонные блоки и предупредительные таблички, обтянутые выцветшей жёлтой лентой, которую натягивали раз в год. Пропуск РПРФ лежал в левом кармане, хотя читать те части инструкций, которые мешали работе, он давно перестал. Артём остался в Китеже, а Денис получил сообщение из Казани в семь утра: «Два дня. Не следи». Ответив через три минуты однослойным «хорошо», он вернулся к завтраку. Игорь вспомнил ту ночь в апреле: незнакомый мужчина из МЧС, три часа ночи, казённый голос, называющий имя, адрес и номер корпуса. Владивосток оставался единственным местом, где он позволял себе думать о ней в одиночестве. Найдя пролом в секторе «Д» — бетонный блок там сдвинули ровно настолько, чтобы протиснуться боком, — Игорь оценил по виду краёв, что тому около года. Мародёры или искатели острых ощущений находили проход всегда, ведь периметр работал исключительно против законопослушных граждан. Протиснувшись внутрь, он шагнул в темноту. Зрение обострилось само собой, отсекая лишний шум. Живых аур не фиксировалось, монстров в Северном районе не было уже год: слишком разрушено, слишком близко к нексусу, и что-то в этом месте отгоняло существ. Фон Нави лежал плотным, тихим слоем — два года осадка от тридцати семи тысяч смертей. Серебристое зарево над кварталом оказалось ближе, чем выглядело снаружи, и Игорь пошёл к нему, не торопясь. На середине квартала он нащупал барьер и сразу понял, что тот разрезан. Рука знала, что делать: ровный, без зазубрин протяжный ход, как при разрезании хорошей бумаги. Кто-то подготовил это место до апреля двадцать второго. Игорь остановился, разглядывая кристаллизованную нав-энергию в основании рухнувшего пролёта. Вручную сформированная, оставленная структура была слишком правильной для природного явления и слишком плотной для случайности. Он знал про девять нексусов и три подготовленных, но до этой секунды не представлял, как именно выглядит подготовка. Это меняло всю картину. — Ольга, — тихо произнёс он, чтобы слово стало физически ощутимым якорем. — Я понял. Прости, что так долго. Справа, за рухнувшей секцией, что-то двигалось. Игорь повернул голову и увидел её. Метр шестьдесят четыре. Узкие плечи. Пальто с коротким поясом, завязанным одной петлёй вместо двух — она всегда завязывала вторую, но та сползала к вечеру. Русые волосы в пучок. Она стояла в развалинах, и Зрение Нави не фиксировало в ней ничего неправильного: аура, плотность, контур — всё выглядело живым. Ноги перестали слушаться. Игорь стоял и смотрел, как она стоит в четырёх метрах от него среди осколков бетона, и в голове не было ни одной мысли — вообще. Потом пришла первая: «Невозможно». Потом вторая: «Здесь нет живых аур». Эти две мысли столкнулись и встали, как два поезда на одном пути. Зрение показывало живое существо. Зрение показывало пустоту. Он смотрел на неё и не мог моргнуть, потому что если моргнёт — она может исчезнуть, а если не моргнёт — придётся стоять так вечно, и оба варианта были одинаково невыносимы. Пальто. Пояс. Пучок. Он помнил, как она выглядела в тот вечер, и существо в развалинах выглядело точно так же, до складки на рукаве, до царапины на клапане сумки, которой у неё с собой не было, но которая всегда висела на плече, и Игорь однажды спросил, зачем она таскает пустую сумку, и она ответила что-то, и он не помнил что, и от этого незнания стало плохо, потому что если она стоит перед ним, он должен помнить каждое её слово, а он не помнил. Горло сжалось. Он сделал шаг — не вперёд, а вбок, потому что ноги решили за него, и упёрся ладонью в бетонный обломок, и бетон был холодный и шершавый, и это была единственная реальная вещь в радиусе пяти метров. Зрение молчало. Зрение говорило, что она живая. Зрение лгало, потому что не могло не лгать — он это знал, знал как аналитик, как некромант, как человек, который три года изучал, как Нави имитирует жизнь. Знал и стоял, и смотрел, и не мог заставить себя сказать то, что должен был сказать. Потом — на пятой или шестой секунде, он не считал, — что-то сдвинулось. Она стояла слишком ровно. Не шевелилась. Не моргала. Живой человек не стоит так, живой человек дышит, и грудная клетка поднимается, и пальцы на руке чуть двигаются, и голова чуть-чуть клонится, когда человек ждёт. Здесь не было ничего. Форма была идеальной, и именно эта идеальность была ошибкой, потому что живые люди несовершенны, а у смерти — идеальная память. — Ты лжец, — сказал он. Голос сломался на середине фразы, и он сказал ещё раз, громче, заставляя звук выйти наружу: — Ты лжец. Змей не ответил. Он никогда не отвечал. Жизнеосушение началось без предупреждения. Сначала — тепло из кончиков пальцев, словно перчатки стали тоньше. Потом — из запястий, из локтей, будто кровь замедлялась, густела. Игорь шагнул вправо, за обломок перекрытия, и почувствовал, как вместе с теплом уходит что-то другое: звук Ольгиного смеха, который он держал в памяти с четырнадцати лет, стал тише, словно кто-то повернул ручку громкости. Память не стиралась, но пустела, как пустеет дом, из которого выносят мебель. Ещё секунда — и он перестал вспоминать, пахли ли её волосы. В отчётах РПРФ этого не фиксировали. Он не стал вызывать Восставших из Китежа — там не было никого, только руины, серебристое зарево и существо, которое минуту назад носило лицо его сестры. Игорь шагнул вперёд, занося левую руку для Оков. Под подошвой хрустнул битый кирпич, и этот звук казался слишком громким, слишком обычным для того, что происходило. Оковы вышли из ладони рывком — тяжёлым, горячим, как если бы вылил кипяток сквозь кожу, — и ушли влево, в пустое пространство между двумя секциями стены. Змей скользнул вправо, двигаясь вдоль завала, и Игорь увидел, как его контур чуть дрогнул, когда Оковы прошли в полуметре. Близко, но не хватило. Змей обошёл завал и ударил. Само пространство между ними стало плотным, как ватное одеяло, наброшенное на лицо. Плечо приняло удар, и там, где должна была быть боль, оказалось онемение: кожа онемела до лопатки, а под ней — холод, глубокий, как от сухого льда. Игорь отступил на полшага, прижавшись спиной к бетону. Бетон был холодным, и это было хорошо, потому что собственное тело горело. Жизнеосушение тянуло дальше. Теперь — из грудной клетки, из горла. Он пытался сглотнуть, и слюна не пошла, горло стало сухим, как бумага. Вместе с сухостью ушёл ещё кусок: текст последнего сообщения от Ольги. Он помнил, что она написала, но слова стали плоскими, лишёнными голоса, как экран с выключенным звуком. Второй выброс Оков он сформировал правой рукой, потому что левая уже не слушалась — пальцы не сжимались, висели как у чужой куклы. На этот раз Оковы вышли вялыми, рваными, будто ткань, которая расползается по шву. Они зацепили Змея — контур дрогнул, оплыв по краям, как свеча на сквозняке, — и сползли. Не зафиксировались. Под ногами хрустел кирпич. Змей стоял в четырёх шагах, у края провала, где когда-то была лестница. Жизнеосушение тянуло ровно, без рывков, и Игорь почувствовал, как вместе с теплом уходит равновесие — мир чуть накренился, как палуба на волне. Ещё минута, и колени подломятся сами. Рассеивать на расстоянии он не мог. Оковы на таком износе не сработают. Оставалось одно: подойти вплотную, где Жизнеосушение бьёт обратно, как отражённый свет в зеркало. Игорь шагнул. Змей не отступил. Два шага. Один. Игорь выбросил правую руку и прижал ладонь к тому месту, где Зрение показывало центр нав-структуры — туда, где у живого человека была бы грудина. Ладонь ударилась обо что-то плотное и горячее, как о батарею, и Оковы вышли всем остатком разом — рвано, больно, будто через ладонь вывернули наизнанку. Жизнеосушение захлебнулось. Игорь почувствовал это как обратный толчок: то, что вытягивали из него, вдруг перестало течь, и в этом отсутствии тока была своя тошнотворная пустота. Змей замер. Контуры держались секунду — пальто, пучок, чуть приподнятая левая рука, — потом осыпались. Оранжевые осколки посыпались на бетон, горячие, шипящие, и запахло чем-то сладковато-горелым, как от перегретой проводки. Игорь стоял, прижимая обожжённую ладонь к животу, и слушал, как в ушах медленно стихает звон. Подошвой он чувствовал жар от осколков — они не остывали. Нав-энергия почти исчерпана. Игорь сел на холодный бетон, ощущая, как дрожат руки и ноет плечо с небольшим отёком. Он смотрел на оранжевые осколки, потом на пустое место, где стоял Змей, и машинально подумал, что нестандартный материал осколков будет сложно классифицировать в лаборатории. Руки слушались хуже, чем нужно, а влага на глазах застывала на ветру. Минут двенадцать он просто сидел, восстанавливая дыхание, а потом уверенно встал. Подняв один оранжевый осколок — горячий даже через перчатку, — он направился к краю квартала. Камень грел ладонь изнутри, и тепло от него было ровным, неутихающим, как от угля, который не хочет гаснуть. Карты были не нужны: незнакомый мужчина из МЧС называл подробности три часа ночи в апреле позапрошлого года, и Игорь три года хранил эти координаты в памяти, намеренно не думая о них. Третий корпус, правое крыло, пятый этаж. Здание рухнуло частично: правая секция с несущими стенами держалась, а левая ушла в завал, блокируя вход. Игорь не собирался входить. Он стоял у той линии, где раньше была дверь. Зарева хватало, чтобы видеть контуры, а плотная и тихая нав-энергия просто присутствовала здесь. Он уже всё сказал у кристальной структуры сорок минут назад, и повторять не имело смысла. Холодный сухой ветер пах солью и бетонной пылью, забиваясь в горло. Глаза стали чуть более влажными, чем нужно, и остались такими достаточно долго, чтобы место запомнило. Развернувшись, он пошёл к сектору «Д» и протиснулся обратно через пролом боком. Под ногами хрустел городской снег, где-то в нескольких кварталах одиноко и быстро проехала машина, а фонарь на столбе бросал тусклый свет. Нав-энергия не торопясь скапливалась внутри. Вокзал был в двадцати минутах пешком, и Игорь просто пошёл туда, засунув руки в карманы. Оранжевый камень в правом кармане продолжал греться, ровно и настойчиво, словно что-то живое.