Черная метка в паспорте

Надя нажала на рычаг двери:

– Мне очень нужно бежать. Через три часа я освобожусь. Приезжайте прямо ко мне домой. Я все вам покажу, записи интервью с пострадавшими, список женщин с подробными рассказами о Сергее. Я дам адреса пропавших девушек, телефоны их родственников. Только отвезу сына домой и буду свободна. Готова вам помогать хоть сутками, я надеюсь, что они живы и мы сможем их найти, спасти. Афанасьев, он… он умный и жестокий, но не убийца. Я уверена, женщины живы, нуждаются в помощи!

– Я обязательно приеду, Надя, – пообещал Гуров. Он проводил глазами женщину, которая исчезла в своей машине. Красный автомобиль стремительно развернулся на парковке и влился в поток.

Перед тем как выйти из салона, Гуров взглянул на себя в зеркало: бледное лицо в испарине, руки дрожат от слабости, а белки налились желтизной. Опер прислушался к своим ощущениям – неужели отравился едой в дороге или гостиничном кафе? Уж слишком плохо ему было, чтобы списать все на акклиматизацию организма к южному климату. Он повернул голову к темным окнам казенного учреждения. В сумраке помещений с солнечной улицы было не рассмотреть десятки любопытных глаз, но оперуполномоченный был уверен – коллеги наблюдают за каждым шагом визитера, пытаясь вычислить, как можно быстрее избавиться от московского засланца. Ему, конечно, есть что сказать, уже сейчас можно устроить разнос местному начальнику, указать на ошибки и недочеты в работе. Информации хватит для начала внутренней проверки действий сотрудников: пропавшие женщины, оставленные без внимания со стороны органов, непродуманность домашнего ареста Афанасьева.

Только все обнаруженные ошибки он обсудит не с местными операми, а с генералом Орловым по окончании рабочего дня. Сейчас нужно узнать официальную версию расследования. Все-таки вполне может быть, что его недоверие напрасно и Надежда Хвалова просто не в курсе всех оперативных мероприятий. Так бывает иногда: свидетели или потерпевшие хотят правосудия как можно быстрее, горят желанием отомстить за пережитую боль и потерю, не принимая во внимание, что работа сотрудников регулируется законом, а не является импровизацией. Иногда преступник находит щелку в законе, а у опера оказываются связаны руки. Тогда и начинаются обвинения полиции в бессилии или коррупции, а общая атмосфера раздражения, давление начальства, жалобы жертв приводят к новым ошибкам, желанию пойти на поводу и получить от преступника признание вины любой ценой. Подтасовка фактов, слепота к мелким деталям – частая ошибка новенького старательного опера, но не такого опытного сыщика, как Гуров. Он знал, что сейчас лучше собирать сведения, внимательно вслушиваясь в каждое слово коллег, свидетелей, родственников, а не пороть горячку.

В кабинете его уже ждали, на столе стояла пузатая бутылка с янтарной жидкостью, рюмки и тарелка с закуской. Майор Бережнюк радушно предложил:

– Господин полковник, Лев Иванович, может быть, с дороги стресс снимете? А потом сразу к делу. Вы вон какой бледный, лечение не повредит.

– Спасибо, и правда после дороги чувствую себя не очень. Поэтому давайте лучше сразу к делу, и потом я в гостиницу – отлеживаться, – отказался от скрытой взятки Гуров.

Майор с явным сожалением на лице убрал приготовленное угощение на сейф и вздохнул:

– Давай, Сладкевич, докладывай.

Павел, не меняясь в лице, сухо заговорил:

– Поступило заявление о пропаже гражданки Рыковой, свидетельницы по делу Афанасьева. По информации от матери Рыковой, та не вернулась домой в положенное время после работы.

Анатолий Юрьевич нахмурил тяжелые брови:

– Давай ближе к делу, какие мероприятия провел? Результат какой у тебя, Сладкевич, результат?

Сладкевич осекся, как от удара, но на лице не проявились эмоции. Он так же сухо ответил:

– Изменена мера пресечения для Афанасьева. Еще сегодня планировал его допросить по исчезновению Рыковой, отложил до приезда полковника Гурова. Осмотрел найденную машину Рыковой, опросил местных жителей.

– И? Появились данные, которые позволят квалифицировать исчезновение Рыковой как преступление? – буркнул Бережнюк в нетерпеливом раздражении.

Вид у его подчиненного стал еще мрачнее, неприятно расписываться в собственном бессилии:

– Пока ничего, свидетели не нашлись. Камера на выезде из города засекла машину Рыковой около восьми вечера, в салоне она ехала одна по трассе в направлении Азова. По моей версии, возможно, ей угрожает Афанасьев. Поэтому она скрывается до момента суда. Матери не сказала, чтобы не выдать убежище. Ну или у Афанасьева есть информация против Рыковой, он шантажирует ее, заставляет отказаться от показаний, имитировать исчезновение. Думаю, что стоит опросить ее подруг, поспрашивать у местных в Азове, может быть, кто-то ее подвозил или видел на вокзале. Надо отследить маршрут Рыковой. По остальным пропавшим девушкам, – майор покосился на своего начальника, ловя очередной неодобрительный взгляд, – заявлений не поступало, поэтому проверка по ним будет проведена завтра. Как с Рыковой разберусь.

Бережнюк фыркнул в ответ:

– Может, так, может, не так. Конкретики кот наплакал. Мы не художники, а опера. Докажи, что преступление имеет место быть. Дел у тебя, Павел, на сутки вперед. Действуй тогда, чего ждать. И это… – очередной смущенный взгляд на москвича. – Защитник Афанасьева атакует там звонками начальство, уже до министерства крик о полицейском беспределе поднял. Так что нужны доказательства его вины, ну ты понимаешь сам, железобетонные улики, свидетелей надежных. Или придется выпустить, по его амурным делам материалы передаем в мировой, по нашей части статей не нашлось.

Сладкевич пробормотал себе под нос:

– Без тела-то что мы ему предъявить можем… надо продлить задержание.

Брови-домики поползли вниз:

– Выполнять приказ.

Огорченный опер сгреб бумаги:

– Есть выполнять, – вопросительно взглянул на Гурова.

Лев поднялся со своего места, с трудом нашел силы на вежливое прощание. Перед глазами все плыло, дурнота не отпускала, затуманивая сознание. В коридоре он выдавил из себя:

– Есть комната для допросов у вас? С зеркальным стеклом? Я не буду присутствовать, посмотрю со стороны. Поговори с подозреваемым и отпускай. А завтра утром вызывай его на новый допрос, подумаю над вопросами и над тактикой.

Павел кивнул и обеспокоенно уточнил:

– Может, в гостиницу вас отвезти, господин полковник? Выглядите совсем худо. Может, что несвежее съели по дороге? В кафе-то мы одинаково заказали, у меня живот не крутит.

Льву хотелось сказать, что как раз пищеварение его не подводит, а вот сознание накрывает черным туманом. Но сил на такое простое действие не было, он смог лишь попросить:

– Перед допросом Афанасьева организуй водички, пожалуйста. И давай без церемоний. Можно просто Лев, без «господин полковник».

– Хорошо, конечно. Вот я дурак и не сообразил про воду-то. Сейчас. У девчонок-дознавателей в кабинете есть кулер, – засуетился майор.

В затемненном помещении, где за стеклом в пустой комнате уже ждал Афанасьев – высокий и статный мужчина с широким разворотом плеч, опер с облегчением рухнул на стул. Ноги стали совсем ватными, тело его не слушалось. Усилием воли пришлось заставить себя сосредоточиться на подозреваемом, что сидел за непроницаемым зеркальным щитом.

Лев Гуров принялся внимательно его рассматривать: крупные руки, которые легко могли справиться со слабым противником, лежали спокойно на металлическом столе; мужчина сидел расслабленно, без нервного ерзанья от неизвестности, что таилась за зеркальной стеной; короткие светлые волосы лежали округлыми линиями по пробору, смягчая резкие скулы и рубленый подбородок; небольшие складки по углам рта не портили его мужскую привлекательность, наоборот, даже усиливали впечатление человека зрелого, умудренного жизнью.

Афанасьев внезапно повернулся к зеркалу, почувствовав чужое внимание, и улыбнулся. По его лицу разбежались морщинки-лучики, добавив мягкости в острые скулы и пронзительный цепляющий взгляд. Даже Гуров почувствовал внутри теплый отклик на эту обезоруживающую улыбку. Опер достал блокнот и начал делать пометки, фиксируя свои мысли: «Обаянием своим пользуется профессионально, включает, как магнит, по собственному усмотрению. Физически очень развит, хладнокровен, бравирует собственной уверенностью». Пока описание совпадало с той характеристикой, что дала ему Надежда. Но она говорила только о сильных сторонах мошенника, а Льву сейчас было важно найти его болевые точки, куда можно нажать, чтобы подозреваемый почувствовал себя слабым и уязвимым.

Только Сергей явно ощущал себя уверенно даже в такой тяжелой атмосфере комнаты для допросов. Особенно заметно это стало, когда в допросную зашел майор Сладкевич. Опер долго возился со стулом, рабочей рукой неловко отодвигая и устраивая тяжелую мебель поудобнее. Сергей даже не смог скрыть насмешливый прищур, наблюдая, как долго возится калека с простым действием. И как только Сладкевич, в измятой рубахе, поникший от усталости и напряжения, опустился на стул, подозреваемый сразу взял инициативу в разговоре:

– Почему моего защитника не пригласили на нашу встречу? Продолжаем практиковать нарушение законов?

Павел застыл на несколько секунд, он явно собирался с мыслями. На сером одутловатом лице отражалась умственная работа. Потом он вдруг рубанул воздух здоровой рукой и выпалил:

– Слушай, я тебе, как мужик мужику, предлагаю. Без всяких адвокатов. Скажи, где Рыкова. Если она жива, то мы ее освободим и ты вернешься под домашний арест. Напишет заявление – постараемся замять дело, дашь ей денег, договоришься в досудебном порядке. Ты же умеешь с женщинами. И все – ты свободен. Только скажи, где Людмила Рыкова.

Сергей отчеканил в ответ:

– Не понимаю, о чем речь. И снова повторяю свое заявление, и для вашего товарища с той стороны в том числе, – наглый взгляд воткнулся прямо в лицо Гурова, сидящего за зеркальной перегородкой. – Виновным себя ни в чем не считаю, требую освободить немедленно из камеры, требую встречи со своим защитником. Требую остановить полицейский беспредел. Ваши действия нарушают закон.

Павел его оборвал, выкрикнул в горячем запале:

– Да прекрати кривляться! Я с тобой, как с человеком, как с мужиком нормальным разговариваю. Не как с подозреваемым. Мне не чистосердечное твое надо! Видишь, даже бумажек нет с собой, протоколов или диктофонов. – Сладкевич вывернул карманы брюк. – Ничего. Просто скажи, куда Рыкову спрятал, как ее найти. Если она погибнет, как ты с этим жить дальше будешь? Это же не деньги ее со счетов снимать, а жизнь, пойми ты, жизнь ты у человека отнимешь!

Опер покачал сокрушенно головой:

– Обратно жизнь не вернешь, это не машина, не квартира – новую не купишь ни за какие деньги. Если женщина умрет, что с ребенком ее станет? Сиротой по детским домам? Отца нет, так ты матери лишишь? Мы же все равно искать будем, а ты – сидеть, пока не найдем. Ты что хочешь, жить нормально, семью завести, ребенка или с нами в прятки играть в камере?

Маска добродушия спала с лица Афанасьева мгновенно, он взвился над столом и грохнул кулаком по гладкому металлу:

– Не смей про детей говорить, ментяра поганый!

Гуров мысленно похвалил Павла: «Молодец, какой молодец. Нашел слабинку у нахала. Ткнул так, что тот сразу поплыл. Но интересно, что тут за болевая точка, с детьми связанная?»

Спесь и уверенность слетели с мошенника мгновенно, как пыль, он навис над столом, заходясь в яростном крике:

– Не трогал я никого, понял? Никого! Сколько раз еще повторить? Да эти тетки сами все отдавали, сами! Добровольно! За ласку и любовь платили. Мне не надо их бить, похищать, убивать или чего вы там навыдумывали. Это вы привыкли кулаками махать. Мне это не нужно, понял! Одного слова моего достаточно, чтобы любая баба побежала, как собачонка, и пятки лизала! Мне нужны были деньги, очень нужны. Заработал, как смог, закон не нарушил, никого не убил и не избил. В отличие от вас, знаю я методы ваши. Так что хватит тут комедию ломать, не получите вы признание. Его нет и не будет, я никого не убивал, не грабил, не обманывал, не похищал! Все было по согласию, добровольно. Не знаю, что ты там мне приплетаешь, разбирайся сам, где Рыкова. Люду не трогал, не видел ее с момента развода уже несколько месяцев. Находился под домашним арестом, так что алиби у меня железное. Я не лох, чтобы чужие косяки на себя собирать. Адвоката моего зови, он вам устроит расследование. Привыкли чистосердечное выбивать из алкашей да придурков. Здесь такое не сработает, – Сергей уже начал успокаиваться. Осел обратно на стул, замер с прямой спиной и сжатыми кулаками. – Даже не жди, мент, только время потеряешь. Никаких пропавших баб на себя я не возьму, у меня все чисто, алиби есть, и ты это знаешь. Я под домашним арестом сижу уже больше месяца. Будешь свои ментовские подставы устраивать, уйдешь в отставку. В лучшем случае. Могу на зону отправить. Там таких, как ты, инвалидов, в два счета превращают в прислугу и шлюху, как бабе и положено. Тебе не привыкать стирать и готовить, жена-то тебя точно не обслуживает – выглядишь, как кот помоечный. Сбежала от придурка. Вот после таких, как ты, они ко мне готовы на коленях ползти.

Павел побледнел от оскорблений. Он рванул вперед и с размаху ударил кулаком в красивое лицо, но тычок получился неубедительным. А от резкого движения опер потерял равновесие, попытался ухватиться больной рукой за край стола – промахнулся и чуть не упал на пол, едва удержавшись на стуле. Преимущество было потеряно. Снова Афанасьев смотрел на соперника свысока, а Сладкевичу оставалось лишь беспомощно настаивать:

– Мы же сейчас разговариваем просто. Ведь труп если найдется, то уже ты обвиняемым пойдешь. А сейчас есть у тебя шанс все исправить. Сотрудничество – считай, минус пятерка от срока.

Сергей качнул головой, в голосе зазвучало глухое раздражение:

– Повторяю еще раз. Я, Афанасьев Сергей Сергеевич, не понимаю, в чем меня обвиняют. Никаких преступлений не совершал, в связи с чем задержан – не знаю. Рыкову Людмилу я видел последний раз на судебном заседании по поводу нашего развода, с тех пор контактов с ней не имел.

Опер упрямо наклонил голову и процедил:

– Людмила Рыкова пропала. Она не выходит на связь, машину я ее нашел и ее саму найду. Мертвую найду – ты сядешь надолго, живую по твоей информации – выйдешь сразу, обещаю. Ты никому рот не заткнешь, не запугаешь. Я не дам тебе этого сделать, – опер говорил и говорил, но слова его звучали неубедительно.

Это было уже понятно всем, и Гурову, и мошеннику, который сидел, даже не вслушиваясь в речь человека напротив. Афанасьев демонстративно откинулся на спинку стула, уставился на свои руки. Прервал вдруг бубнеж полицейского:

– Знаешь, от чего бабы тащатся? От чистоты. Чтобы ни пятнышка, ногти полированные и обувь начищенная, – он смерил оценивающим взглядом измятую одежду Павла с темными пятнами пота под мышками. – Ты вообще когда мылся последний раз? От тебя козлом несет, всех баб на километр сдует. Даже проститутка старая от такого сбежит.

Павел осекся на секунду и дальше продолжил говорить, голос у него стал совсем бесцветным. Он давил и давил себя изнутри, чтобы не сорваться.

В какой-то момент отстраненный Сергей поморщился и буркнул:

– Хватит зудеть, ведь понятно, что зря стараешься. Был бы поумнее, то уже начальником бы сидел в кабинете, как приятель твой. Ты все опером бегаешь, как мальчишка.

Сладкевич замолчал, лицо его наливалось чернотой. Он встал резко и пинком отодвинул стул. Перед выходом кинул злобное:

– Я найду Рыкову! И засажу тебя надолго!

Вместо ответа Сергей повернулся к зеркалу и скривился в недовольной гримасе, адресуя свои слова невидимому Гурову:

– Ну что сидите?! Цирк закрывается, представление окончено. Давайте, открывайте двери и подписывайте ваши бумажки, я хочу домой, в душ, выпить кофе, нормальной еды. Не все привыкли, как псы дворовые, жить в грязи. Эй, чего сидим?

Раздосадованный Гуров щелкнул кнопкой микрофона, и злобная гримаса зашевелилась беззвучно. Сбоку хлопнула дверь, огорченный донельзя майор Сладкевич показался в проеме. На светлом квадрате освещенного коридора темнела его сгорбленная фигура, руки обвисли бессильными плетьми вдоль тела, а голос был полон тоски:

– Вы видели, да? Вот что с ним делать? Ни с какой стороны не прижать его, где искать доказательства? Сделали из меня болвана, все из-за руки, я знаю!

Опер вдруг замолчал, поняв, что в расстройстве болтает лишнего. Гуров мягко ободрил:

– Павел, ты хорошо держался. Пускай пока остынет, осмыслит, что ему грозит. И с адвокатом посовещается. Обвинение в похищении Рыковой – дело серьезное. Пока он не в статусе обвиняемого, а всего лишь подозреваемого, у него есть шанс получить смягчение. Адвокат еще раз до него это донесет, может, поймет, что дело серьезное. Как только добудем первую улику, то уже никакого сотрудничества не будет. Будем его давить по полной. Я сегодня с Надеждой пообщаюсь, она утверждает, что пропали и другие потерпевшие, бывшие жены Афанасьева. Составим список и будем искать их следы, отслеживать маршруты перед исчезновением. Думаю, тогда улики найдутся. Если в одном случае он не наследил, то уже в трех точно мог совершить ошибку. Если это он, конечно, стоит за исчезновением женщин. Завтра я сам попробую его пробить на допросе, заставить назвать место нахождения Людмилы. Пускай пока думает, что мы проиграли. Ты сегодня займись опросом на вокзалах поблизости от места, где нашли машину Рыковой. Как-то же дальше она должна была передвигаться.

По коридору затопали тяжелые шаги и раздался голос майора Бережнюка:

– Сладкевич, где тебя носит? По твою душу пришли.

Следом зазвучал второй мужской голос, уверенный, поставленный баритон:

– Добрый день, господин полицейский. Майор Сладкевич, Павел Николаевич, если не ошибаюсь? Я адвокат, моя фамилия Разин, представляю интересы господина Афанасьева. Прошу расписаться в получении официального требования освободить моего клиента из-под стражи немедленно. Сроки задержания без предъявления обвинения закончились, все дела по обвинению в мошенничестве вы обязаны были передать в другое ведомство. Прошу не затягивать с процессуальными действиями, это чревато последствиями для вас и вашего отдела. Сроки не соблюдаем, Афанасьев на допросе без моего присутствия. Сплошные нарушения. У меня в телефоне больше ста контактов представителей прессы. У вас есть полчаса, чтобы сделать положенное по закону. Либо через полчаса вынужден буду сообщить общественности о происходящем полицейском беспределе.

Бережнюк оттеснил подчиненного за дверь комнаты, и в полумраке, не заметив присутствия Гурова, зашептал:

– Так, майор, сейчас же выпусти этого Афанасьева по-тихому. Мне шумиха с прессой не нужна. У тебя время было, чтобы получить признание или найти улики. Сейчас уже было бы раскрытие в кармане, если бы работать умел. Ты, если решил в правильного перед Москвой играть, меня не впутывай. Закрывай дело и вали на пенсию, с тебя спроса мало будет. Ну выговор влепят перед выходом, это не помешает тебе вахтером работать в школе. Или я тебя комиссую по состоянию здоровья, надоел тут показатели отдела мне портить.